Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

него не переигрывать. Рядом с ним сидел волостной писарь, парень лет двадцати, грыз кончик пера и ждал, что ему велят писать. Перед ними лежала книга в холстинном переплете, и в ней уже было исписано три листа и начат четвертый.

— Еремей Трофимыч, — обращалась к старосте дородная баба в двух платках, с красными от мороза руками. — Так ежели мы теперь сами могем выбрать, куды нам, то мою Сонечку вы уж запишите в артель, что игрушки делает! Неча ей в энтих теломятельницах делать!

— Глафира, твоя Сонька должна сама то выбрать, — хмуро посмотрел на бабу староста.

— А она и выберет! — уверенно заявила баба. — Вот те крест, то же, что я говорю, сделает! Она у меня девка послушная, от матери ни в чем не поперек.

— Ты пойми, — вздохнул тут Еремей, — она конечно может попроситься в эту артель, что мастерицы по игрушкам себе создали. Но вот примут ли ее туда?

— Пусть только попробуют не принять! — тут же грозно вскинулась Глафира.

— А даже коли примут, — продолжил староста, — то барин наш…

— Он боле нам не барин! — перебила его баба. — Сами о том говорили!

— Пусть не наш, — тяжело вздохнул Еремей. — Но все равно, барин твердо сказал: ему в его мастерскую не боле десяти девиц надобно. И он готов артель нанять из такого состава и ни душой боле. А твоя Сонька уже одиннадцатой тогда получится. И тогда подряда у артели с барином не будет, от чего остальные мастерицы дыбом встанут и твою Соньку загнобят за это.

— Дык, а что же тогда у них поменяется-то? — возмутилась баба. — Оне и так десятком там работают! А если кто из них уйти захочет?

— Вот тогда они и могут твою Соньку принять, — заявил Еремей.

— Так получается, ниче у них и не изменилось? — нахмурился мужик, стоящий по правую руку от бабы, ее муж, с бородой в два клина, стоявший так, что тулуп на нем гляделся, как на сытой лошади хомут.

— Изменилось, — не согласился с ним староста. — Смотри: ранее их жалованье было — добрая воля барина нашего, а сейчас — это их право. И если ранее он мог передумать и ниче им не платить, то теперь — обязан это делать. И еще старшую над собой они теперь сами выбирают, а не к Сергею Лексанычу бегут просить сменить ее. Ну и они могут и вовсе из мастерской Сергея Лексаныча уйти. А он вправе будет иных нанять к себе для того же дела. И опять же — внутри своей артели оне опять же могут сами решать — кого выгнать, али кто сам захочет уйти, и другую принять к себе. Не бегая к барину за разрешением. И твоя Сонька может из этих теломяльщиц уйти легко, коли ей то не по нутру. Токмо тогда ей придется или в иную артель записываться, али, коль она баба, писать, что на хозяйстве дюже потребна. И ее долг за нее иной из вашего двора платить будет.

— Это как это — иной? — не поняла Глафира и подалась к столу так, что платки на ней съехали набок. — За Соньку мою кто-то платить станет?

— Из родных, коли захочет, то это право у них есть, — кивнул Еремей и ткнул пальцем в книгу. — Кто в артели работает, тот со своего пая его и гасит. А коли она ушла в хозяйство, значит со двора, где живет, долг гасят. Или с того, кто ее долг на себя примет и бумагу о том напишет.

— А пай — это скоко? — спросил из глубины избы молодой голос.

— Пай — доля твоя с общего заработка, — сказал староста. — Больше вложил труда или умения — больше и взял. Так-то на бумаге, а как оно станется, и сам барин, поди, не скажет.

— А нужны ли эти теломяльщицы вообще? — спросил другой мужик, что был в избе, в запахнутой на суконной опояске рубахе. — У меня вон, Прохора, сынка моего, забрали в эти теломяльщики. И пока токмо учат, а он ниче не приносит в дом. Так он может и уйти, получатся? И в другом себя искать?

— Может, — кивнул Еремей. — Да токмо не спеши его отговаривать. Узнавал я у барина, скоко тем теломяльщикам он оклад хочет положить. Двести сорок рублев в год! — поднял значительно палец староста, и остальные ахнули, услышав эту цифру. — Оброк-то ранее был двадцать пять рублев в год, да и долг выкупной платить стока же положили, а тут одному человеку! Сами посчитаете, за скока годов он себя выкупит, али у иных поспрашиваете? А особливо талантливым барин обещал энти… премии, вот! В какой еще артели они стоко же заработать смогут? Да будучи в тепле и сытыми?

— И когда он такие деньжищи приносить станет? — недоверчиво спросил мужик.

— Барин сказывал, строения в Дубовке, где артель эта теломяльщиков работать будет, уже поставлены. Срубы стоят, печи сложены, окна большие, чтобы свету на работу хватало. Осталось лишь внутри их в порядок привести, так что к лету и начнут, не позже, — Еремей помолчал и добавил тише, для тех, кто ближе стоял: — А кто из парней себя покажет, тому, сказывали, и учение за счет артели пойдет.

— А те, кто на лесопилке работают, тоже в артель теперича собраны? — поинтересовалась еще одна баба, что в избе была, с подоткнутым передником и с пятном от сажи на щеке.

— Да, — кивнул Еремей. — И у них тожа ниче не меняется. Почти. Старшего они себе выбирают, а Михей у них за приказчика от барина остается. Как-то и было. И оклад у них тот же остается, потому что Сергей Лексаныч деньгу никогда не зажимал и в новые указы, где нижний порог оклада вписан, их заработок укладывается. Он человек аккуратный: у него в книге всякая доска записана и всякому за пай посчитано.

— Еще бы не укладывался, — фыркнула та баба, что за дочку Соньку просила. — Его же сынок тот указ писал. Уж постарался своих не обидеть!

— Ты, Глафира, на Романа Сергеича напраслину не возводи, —