Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

На том и порешили. В целом собрание можно считать завершенным, а потому задерживаться я не стал.

Валетов проводил меня до сеней и там, покуда лакей подавал шинель, сказал тихо, без всякого нажима:

— Я денег не дал, Роман Сергеевич. Не по скупости, а потому, что мне на этом месте сидеть еще год, и мне нельзя быть ни за вас, ни против. Вы не сердитесь.

— Не сержусь, — сказал я. — Мне довольно, что вы собрали их в один дом и не мешали мне говорить.

Он чуть улыбнулся, и это была первая его улыбка за вечер.

На улице ждал Тихон, сидящий на облучке кареты, занесенный снегом до самых бровей. Пока ехали, я откинулся на спинку и почувствовал, как от усталости ноют плечи. В доходном доме меня ждал Петр Петрович. Он вернулся из Саратова днем, и теперь сидел за самоваром с тетрадью, разложенной на коленях.

— Ну как начало? — спросил он, с любопытством посмотрев на меня.

— Отлично, — сказал я, садясь. — Комиссия почти собрана, даже деньги на казначея с агрономом нашли. Завтра буду выступать перед народом.

Петр Петрович покивал и сделал запись в тетрадь.

— Завтра я пойду смотреть со стороны, — сказал он. — Не как член комиссии, а как сторонний зритель. Мне надобно видеть, как вас принимает уезд и что люди говорят. В Саратове об этом станут спрашивать.

Я налил себе чаю. За окном было темно, и только у соседнего дома горел фонарь, вокруг которого крутилась метель. Утром мне предстояло выйти на площадь перед людьми, которые еще вчера ничего обо мне не слышали, кроме того, что какой-то мальчишка из Дубовского уезда написал для них новый закон.

Утром ко мне пришел исправник. Я как раз допивал второй стакан и слушал, как в сенях хозяйка гремит ухватом. Олешкин вошел в шинели, с фуражкой в руке, и на плечах у него уже успел натаять снег. Вид у него был встревоженный, и это было тем заметнее, что человек он был аккуратный, а тут такая небрежность во внешнем виде.

— Что-то случилось, Борис Брониславович? — спросил я и кивнул ему на стул.

Он не сел. Положил фуражку на стол, потом взял ее обратно, будто она мешала ему говорить.

— Ночью сообщили, что в Ивовке замечен беглый каторжанин, — сказал он. — С утра пришли сведения, что он будто бы прячется у родни за оврагом. Я вынужден все силы полиции направить туда, чтобы устроить облаву. Иначе уйдет, и сами понимаете, — он поднял палец вверх, — меня за это там благодарностями не осыплют, а как бы наоборот. Может, перенесете свое выступление на завтра? Тем более завтра воскресенье, больше народа соберется.

— А зачем мне вы для выступления? — не понял я, к чему он клонит.

— Так, — растерялся капитан, будто я не понимаю очевидных вещей. — Городовых на площади не будет. Только вы — и толпа перед вами.

Он сказал это и посмотрел на меня так, словно ждал, что я сейчас же пойму, как это опасно, поблагодарю и отложу все на день.

— Сами говорите, завтра народу будет больше, чем сегодня, — заметил я. — Так что бояться мне нечего. Ну и на крайний случай у меня есть чем себя защитить.

Я приоткрыл полу сюртука, и под ней в кобуре висел револьвер.

Олешкин посмотрел на него, потом на меня, и в лице у него что-то перекосилось, будто он увидел не то, к чему готовился.

— Как знаете, — хмуро кивнул капитан и ушел.

Я слышал, как он в сенях долго возился с засовом, будто руки у него были не тем заняты. Потом хлопнула дверь, и через окно я увидел, как он идет через двор, придерживая шашку и глядя себе под ноги, а за ним до самых ворот тянется длинный след по наметенному снегу.

Причина у меня была иная, чем я ему сказал. Очень соскучился я по Насте, вот и хотелось здесь поскорее все завершить. Семенов мне передал весть от Константина Николаевича, что после Петровска я смогу заняться Саратовским уездом. А значит, смогу вернуться в город и встретиться с любимой. Привык я за последние месяцы, что мы вместе под одной крышей живем, а тут уже неделю не виделись. Ну и я действительно не ожидал больших проблем. Да, помнил письмо Самарина, в котором он рассказывал про ночные беспорядки. Но то ведь ночные! К тому времени городовые должны вернуться. Насколько помню карту: Ивовка всего в трех часах езды от Петровска расположена. И опыт у меня выступления есть. А потому на площадь я пошел с полной уверенностью, что все у меня получится. И только так и нужно идти к толпе! Потому что не уверенных в своих словах людей толпа сожрет, что бы им ни говорили.

* * *

Олешкин чувствовал себя паршиво.

Слова о беглом каторжанине были ложью, о чем знать молодому дворянину не стоило. Вчера после собрания, когда сани уже стояли у крыльца и лакей раздавал шубы, к капитану подошел Мартын Сафронович, тот самый помещик, который пятьсот рублей дал на казначея и агронома. Обошли с ним дом с угла, встали за поленницей, где не было ни огня, ни окон, и помещик заговорил тихо, глядя не на капитана, а на свои рукавицы.

— Борис Брониславович, разговор у меня не служебный, а так, к сведению. Мальчишкой этим недовольны в Саратове. Не мужики, Боже упаси, и не мы, грешные. Люди с весом, у которых и род длиннее, и чин выше. Хотели бы видеть на его месте иного человека, поопытнее. Только снять его просто так не получается: он государем отмечен, и бумага у него правильная. Потому надобно, чтобы он сам не справился.

— Это как же? — спросил Олешкин, и голос у него сел.

— А очень просто. Оставить его один на один против толпы. Полиция пусть подоспеет в последний момент, чтобы дворянина мужики не примучали в порыве гнева. А что гнев будет, об этом позаботятся. Никакого срыва воли государя, Боже упаси! Реформа пойдет, только поведет ее другой человек.

Капитан хотел сказать, что так не делается, что он человек служивый и в интригах не участвует, но помещик уже достал из-за пазухи конверт и, не глядя,