Читать книгу - "Сын помещика 17 - Никита Васильевич Семин"

сходкой, а на каждой мужик станет доказывать, что ему недоплатили, а вы, что он недоработал.

Полный помещик с кольцом повернулся ко мне всем корпусом.

— Роман Сергеевич, у меня в трех деревнях барщина. Если мужика отпустить — кто мне будет поля пахать, да урожай собирать? Да и сами мужики никуда не пойдут — им же тоже свои наделы надо обрабатывать. Иначе кормиться-то с чего? А вы мне говорите: артель, старшего выбирают, паи считают. Вы уж простите, а я не разумею: как и кто мне платить будет? И с чего?

Я тяжко вздохнул. Ну ведь все же им уже рассказал! Как он слушал-то меня?

— Долг за мужика казна переводит помещику с тех денег, что он заработает в артели, — сказал я. — И вы этот долг получаете деньгами, а не работой. И обрабатывать поля будет артель земледельческая, которая под рукой помещика будет. Сколько тех артелей на ваш уезд надобно — это отдельно считать стоит. Мужик вам больше не принадлежит. Ежели он станет у вас работать, то по договору и за плату, как всякий наемный, но — в рамках артели, или по личному договору, коли он дворовый.

— Стало быть, я своему же мужику платить буду, — проговорил он медленно, будто пробовал эту мысль на вес, и посмотрел на соседей. — Хорошенькое дело.

В гостиной стало тихо. Поручик хмыкнул в усы, молодой в очках что-то черкнул в папке, кто-то у печи переступил с ноги на ногу. Валетов смотрел в стол и не вмешивался: не спорил, но и не ободрял.

— Будете, — сказал я. — И заметьте: прежде вы получали за мужика двадцать пять рублей оброка в год, а теперь станете те же деньги получать в качестве выплаты долга, покуда он не будет закрыт. И еще сверху сможете заработать, руководя артелью и получая часть ее дохода: процент, что будет утвержден отдельно — по договору с артелью.

Полный помещик поджал губы и больше не спрашивал. Я видел по лицам, что менять они ничего не хотят. Но и недовольства открыто никто не высказывал: при Олешкине в мундире и при предводителе, который сидел с каменным лицом, говорить поперек было неловко. Один только молодой в очках спросил:

— А ежели у помещика приказчика толкового не имеется? Артель ему дадут, а он ее за год в убыток загонит. Что тогда?

— Тогда артель у него заберут, — сказал я. — По бумаге, по акту, с описью. Это не наказание, а порядок: в артели могут быть собраны мужики с разных дворов и даже от разных помещиков, и чтобы они могли выплачивать долг и кормить себя государь желает видеть над ними хорошего управляющего. Если честь вашу это не оскорбит, то и без приказчика можете артелью управлять — лично.

К этому времени в гостиной уже стали посматривать на часы и на графин. Тогда я сказал то, ради чего, по совести, и просил всех собраться.

— Господа, жалованья казна на первых порах не дает. Казначей и агроном в уездной комиссии будут получать из тех сборов, что артели станут отчислять, а сборы те пойдут не раньше лета. В Дубовке нашелся помещик, который внес две тысячи двести рублей из своих на содержание казначея и агронома — без всяких условий, кроме одного: право первого выбора артелей под свою руку. Такую же бумагу я предлагаю и вам. Кто внесет, тот первым и выберет, какие артели взять.

Полный помещик поднял голову. Поручик перестал улыбаться, как делал до этого, поглядывая на кислые лица собравшихся. Валетов, наконец, оторвал глаза от стола.

— Без всяких условий? — переспросил полный.

— Кроме права первого выбора. И с припиской в бумаге, что иного вы не потребуете. Ежели потом вздумаете попрекать комиссию, что дали денег и ничего не получили взамен, вам на эту приписку и укажут.

Он помолчал, пожевал губами, посчитал что-то про себя и сказал:

— Пятьсот рублей дам. Не потому, что меня ваша артель прельстила, а потому, что мне агроном нужен. Он у меня в уезде второй год, урожайность поднимает. Без жалованья он уйдет, и я останусь с теми же десятинами и с тем же овсом.

— Четыреста, — сказал молодой в очках, и я услышал, как за спиной у него кто-то тихо охнул. — У меня две деревни, но я хочу взять артель под лесопилку. Первому выбирать — это дорогого стоит.

Третий, тот самый поручик, долго сопел, потом махнул рукой:

— Двести. Только чтобы в бумаге было написано, что я не ради права первого выбора даю, а по своей охоте.

— Напишем, как вы скажете, — ответил Олешкин, не поднимая головы от листа, и перо у него пошло по бумаге бисерной строкой.

Так набралось тысяча сто рублей серебром. Чуть больше тысячи, и я был этому рад так, как не радовался иным большим бумагам: в Дубовке деньги дал один человек, и Юрий Федорович до сих пор не знал, отчего тот так сделал, а здесь жертвовали трое, при всех, и каждый называл причину, которую можно было записать в протокол.

Тут же, за столом, мы сформировали временный состав комиссии. Председателем Олешкин себя записал сам, коротко и без разговоров. Казначеем поставили человека из депутатского собрания, который в уезде вел подсчет сданных дворянами налогов: сухого чиновника с длинными пальцами и такой памятью, что он называл недоимки по деревням, не заглядывая в книгу. Агроном в уезде был, и это меня порадовало больше всего: его держал у себя тот самый полный помещик, что дал пятьсот рублей, и согласился на то, чтобы его работник взял на себя еще и эту обязанность. Я велел ему сидеть в комиссии временно, до той поры, пока из Саратова не пришлют другого или не утвердят этого, и он согласился без восторга, но и без пререканий.

Оставалось одно: помещики для пригляда. В Хвалынске за уездом смотрели дворяне петровские, за Петровским будут смотреть кузнецовские, а Кузнецовский потом возьмут под наблюдение хвалынские. Так кольцо и сомкнется, и сговориться двум уездам между собой станет куда труднее.

— В Кузнецовском у меня знакомых нет, — сказал Валетов, когда я объяснил ему этот порядок. — Там у меня свояк по матери, но мы с ним в ссоре лет восемь.

— Я от вас и не требую кого-то там искать, — сказал я. — Напишу Алексею Дмитриевичу, чтобы