Читать книгу - "В окружении - Павел Смолин"

— Рядовой, — повторил Рёдер.

— Ну. Мы с ним в одной теплушке ехали. Тихий был, ни с кем не болтал. Сидел в углу, мамкины письма читал по три раза. Его и по фамилии никто не звал. — Пыжов повозил пальцем по столу, собирая крошки. — А как бомбить начали, его Семён из вагона выволок. А как очнулся, будто другой человек стал.

— Какой другой? — уточнил Рёдер.

— Ну другой. — Пыжов поискал слово и не нашёл. — Смотрит иначе. Говорит не так. Слова у него какие-то: «Без вариантов», «Годится». Лесная, говорит, специфика.

Мругалла запнулся.

— Лесная… особенность. Как бы так, что в лесу своё устройство.

— Специфика, — закивал Пыжов. — Это он про всё говорит. Комары — специфика. Немцы — специфика.

Хубер у двери хмыкнул. Рёдер записал.

— Семён говорит, контузия. Головой приложило, вот и поменялся. — Пыжов пожал плечами. — А там кто его знает.

Контузия. Рёдер видел контуженых во Франции. Они заикались, роняли ложки, плакали на ровном месте. Ни один после этого не научился резать часовых.

— Как он стреляет?

— Сперва мазал. — Пыжов оживился. — Из мосинки. Ругался страшно. Мушку, говорит, ни черта не видно, прицел кривой. Дня три мимо. А потом как прилипло. С мосинки на триста клал. А теперь с трубой со снайперки. Пашка ему считает в ладонях.

— В ладонях?

— Ну, поправку. — Пыжов показал растопыренную пятерню. — Полторы ладони на пятьсот. Пашка в очках, сам ни в кого не попадёт, а считает лучше всех.

Рёдер подумал о ладонях. Мера грубая, но точная, если ладонь у человека всегда одна и та же.

— У Ганцевичей, на дороге, где сосна. — Объяснять больше он не стал. — Кого убили?

— Ваську Гороха. — Пыжов помолчал. — Рыжий, ел всё подряд. Он за Колькой стоял, на полшага. Колька пригнулся, а Васька нет.

Восемьсот сорок метров. Ветер с болота порывами. Рёдер тогда взял полкорпуса влево. Ошибся на полшага. На такой дистанции это лишь везение того, кто пригнулся.

Или не везение.

— Он пригнулся до выстрела? Или после?

Пыжов не понял. Мругалла переспросил дважды.

— Не знаю. Не видел. Я на посту был. — Пыжов спохватился. — Семён в вас стрелял. Потом говорил: не знаю, попал, нет.

Рёдер не стал трогать скулу. Царапина под глазом почти зажила. Щепу тогда выбило из дерева в ладони от его головы. Отвечать он тоже не стал.

— Шутит он. — Пыжов совсем разговорился, кофе его согрел, щёки зарумянились. — Всё время шутит. Немцы кругом, жрать нечего, а он всё в смех оборачивает. Перед делом всегда говорит: суету навести охота.

Мругалла открыл рот и закрыл.

— Ну?

— Сложно, господин обер-лейтенант. Суета — это беготня, переполох. Навести — как навести порядок, только наоборот. Охота — это хочется. Не охота, как у вас в Роминтене, а «охота». Хочется. — Мругалла подумал. — Хочется устроить переполох. Так мальчишка говорит, когда лезет в чужой сад.

— Мальчишка, — повторил Рёдер.

— Он так скажет, а все уже знают. — Пыжов передёрнул плечами. — Кто затвор щупает, кто крестится. Семён хмыкает.

— А ты?

Пыжов не ответил.

— Он приказывает, кто пойдёт? — Рёдер подался вперёд.

— Не. — Пыжов поднял глаза. — В том и дело. Спрашивает. «Билет в один конец. Кто едет?» Кто встал, тот пассажир. А кто не встал, работает на месте.

— Никого не заставляет?

— Никого.

Рёдер откинулся к стене. На складе было пятнадцать. Не сорок, не все, кто мог держать винтовку. Пятнадцать, которые встали сами. И среди них тот, кто ударил ножом в пряжку.

— Ты вставал?

— Один раз. — Пыжов смотрел в пустую сковороду. — В самый первый. Никто не гнал, я сам. С пограничником у ручья лежал, как велели. А потом Лёньку несли. Мальчишка совсем. Я за шинель держал, а у него голова…

Он показал рукой и опустил руку.

— И больше не вставал.

— Больше нет. — Голос у него поднялся. — А им сахар. «Вернувшимся положено». По два куска. А мне сухарь. И смеются. Провожающих, говорят, просят покинуть вагоны.

Мругалла перевёл и это. Рёдер кивнул.

— Пленных он сам убивает?

— Сам. — Пыжов сразу успокоился, будто тут было проще. — Первого при мне, который связист был. Поговорил с ним про карту спокойно вроде, а потом ножом снизу, под рёбра. И пошёл к ручью руки мыть.

— Он злился?

— Кто?

— Сомов. Когда резал.

Пыжов задумался на несколько секунд.

— Не. — Он мотнул головой. — Как обычно был, спокойный.

Рёдер записал: «Без злобы».

— Он ходит первым?

— Всегда. Лейтенант с ним за это ругается, а он лезет. Один ходит, ночью. Возвращается, смеётся ещё.

— Политрук тоже ходит?

— Каган? — Пыжов скривился. — Каждый раз встаёт. А Колька его каждый раз сажает. Журнал, говорит, кто вести будет? Пушкин?

— Журнал? — не понял Рёдер.

— Он всё пишет, политрук: кто, когда, где. Сколько ваших положили, тоже пишет. Документы собирает. На днях всех переписал: год рождения, откуда, кто дома. — Пыжов осёкся. — Меня тоже записал.

Он замолчал и сидел, глядя в стол. Рёдер не торопил.

Где-то у русских лежала тетрадь. В ней было записано всё про склад у Берёзы, Телеханы, шлюз, большак у Ганцевичей. Был, наверное, и он сам, Рёдер, без имени: «высокий, в фуражке, с собакой». И Пыжов Георгий, двадцать первого года, Бежица, мать, сестра Нюра двенадцати лет.

Рёдер захотел себе эту тетрадь, не для дела, конечно, просто прочитать.

4

— Винтовку ты где оставил? — наконец спросил Рёдер.

— На посту. — Пыжов поднял голову. — У ёлки прислонил.

— Зачем?

— Чтоб не подумали, что я… ну, воевать ушёл. Против них.

Рёдер повернулся к Хуберу.

— Во сколько у них смена?

Хубер переспросил у Мругаллы, тот у Пыжова.

— В три. Яшка меня менять должен был.

— В три. — Рёдер посмотрел на часы. Было начало девятого. — Он знает с трёх часов ночи. Пятый час знает.

— Что ушёл, знает, — возразил Хубер. — Но не куда.

Во дворе солдаты поили Хассо из ведра. Туман над болотом рассеивался и отходил к лесу.

— Дед рассказывал про дорогу