Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

Премьер перепугался. Не хватало еще, чтобы эта пустяковая история дошла до самого императора.

— Извини, но дело не стоит того, чтобы…

— Его величество благосклонно выслушает жалобу своего старого слуги.

— Несомненно, несомненно.

Премьер-министра в пот ударило от одной мысли о том, как упрямый старикашка вдруг заявится в Бург и затеет разговор с государем, который действительно имеет такую слабость — быть милостивым к своим старым соратникам даже в мелочах. И премьер поспешил усадить Фридецкого обратно в кресло.

— Ну хорошо, — сказал он, — я попробую. Но тебя-то что связывает с этим молодым человеком? Он очень милый, приятный джентльмен… Но ведь ты-то уже лет двадцать не вмешиваешься в жизнь нашей партии… Очень странно… Наверное, у тебя какая-то особо важная причина?

Старый барон наклонился к самому уху премьера, словно не он, а премьер был глухим, и назвал причину.

Премьер понимающе закивал головой.

— Тогда другое дело… Совсем другое. Собственно, ты именно об этом и просил бы его величество, если бы поехал к нему на аудиенцию?

— И об этом тоже.

— Ну что ж, быть по-твоему.

Узнав о втором пожелании барона, премьер понял, что Фридецкий действительно может отправиться на прием к императору. А это совсем ни к чему. Это неудобно. Лучше уж он сам все уладит.

Провожая гостя, премьер оценил его настойчивость и уже с бо́льшим уважением взирал на него, а в клубе в тот же вечер известил министра финансов:

— С мандатом для Подолани, дружочек, при всем моем желании ничего не получается.

Министр финансов весьма удивился столь решительному тону премьера.

— Почему?

— Видишь ли, в верхах настаивают на втором варианте решения этого вопроса.

(Премьер-министр живо представил себе, что Фридецкий уже на самом деле побывал «в верхах», там милостиво выслушали просьбу старейшего члена партии либералов и уже уведомили его, премьера, что просьбу барона Фридецкого надлежит по возможности удовлетворить. А когда в верхах говорят «по возможности», это означает единственно возможное решение, более того, что оно просто не может быть «невозможным».)

Министр финансов, кивнув в сторону дворца палатина в Замке, спросил:

— Там? Или еще выше?

Премьер, чтобы окончательно избавиться от этой заботы, приврал:

— И здесь и там.

Министр финансов умолк и только про себя подумал: просто неслыханно, какие связи нынче повсюду у этих газетных писак! В том, что премьер в данном случае не привирает, он был твердо убежден. С верхами не шутят!

Два дня спустя в «Будапештском вестнике» появилось сообщение, что Эмед Рашаи, депутат нижней палаты парламента от Тоофалвинского округа, переходит в верхнюю палату.

Глава девятнадцатая. Некоторые пояснения и прочее

Прежде чем мы отправимся в путь по лабиринтам политической жизни, разрешите, мой терпеливый читатель, ответить на один вопрос, который вы, вероятно, уже задавали себе не раз. В этой истории линия жизни одной женщины сплетается из трех ниточек. Жена начальника департамента учебных заведений, доктора Балажа Циллера, она же — подруга министра культов и просвещения и одновременно — возлюбленная редактора газеты Яноша Никтоци. Как такое возможно? Что скажут на это остальные герои? Что скажет о них свет, в котором они играют немаловажные роли? И как возможно, что никто ничего не знает о происходящем в таком не столь уж большом городе, где едва ли вообще что-либо может долго сохраняться в тайне?

Что ж, я успокою (или, наоборот, приведу в негодование) читателя, сообщив, что в момент описываемой мною истории, до которого мы дошли, все в городе уже знали все. Ведь по прошествии определенного времени все всегда узнают все. Ни для Циллера, ни для Фабиана Фюреди любовь Адели к Никтоци уже не являлась тайной. В партийных кругах знали, кто тот молодой журналист, вокруг которого вертелась карусель с тоофалвинским мандатом. Знали — и потому ополчились против него. В редакции «Независимости» тоже знали, кто помогает их шефу расправить политические крылья. Все знали все и, более того, поговаривали, что госпожа Циллер потому делает карьеру Яношу Никтоци, чтобы затем, разведясь с мужем, выйти замуж за Никтоци, который уже будет иметь положение в обществе.

Готхельфам, вернувшимся в столицу, достаточно было проявить малейшее любопытство, как им тотчас же дали полнейшую информацию, и теперь они никак не могли понять только одного — зачем Яношу понадобилась балатонская идиллия? Все, кроме Эльзы, считавшей, что она понимает.

Сами же герои этой истории как ни в чем не бывало продолжали ходить по столице, и никто об этом с ними и не заговаривал. Не принято!

Люди умеют так разыгрывать между собой трагедии и комедии, что зрители — хотя они не только смотрят, но и видят — никогда не могут вмешаться. Такие пьесы из настоящей жизни считаются секретными (хотя играют их всегда или почти всегда на виду у всех) и потому разыгрываются на сцене исключительно с участием одних только действующих лиц. Зрителям из зала вмешиваться в происходящее на сцене общественный договор категорически запрещает. В театре за это вышвырнут из зала, а в жизни такой персонаж и двух слов вам сказать не даст, тотчас же повернется и уйдет прочь.

Так уж заведено, дорогой читатель, так заведено и ничего тут не поделаешь, хотя сделать что-то было бы совсем не трудно! Только потому и удается людям эти свои истории доиграть до конца. Иначе они обрывались бы еще в самом начале. В хитросплетения их любовных историй посвящены все, но обсуждать увиденное вы должны только между собой, и уж никак не с теми, за кем вам удалось подсмотреть. Так уж мы воспитаны. Ведь не принято же упоминать в обществе об определенных физиологических отправлениях.

Янош, все время чувствовавший неловкость своего положения, в конце концов привык к нему.

Фабиан Фюреди, когда Адель с его помощью начала устраивать судьбу Яноша, не смел попрекнуть ее ни единым словом, хотя отлично знал, о чем идет речь, так же как и его семья знала о связи самого графа с Аделью. Не смел, так как понимал: слишком уж велика между ними разница в летах, чтобы он имел право что-либо запретить женщине, которую он, ее старый обожатель, может только материально отблагодарить за все, что она подарила ему, хоть как-то скрасив его жизнь.

Единственным человеком, попытавшимся поднять голос, оказался Балаж Циллер.

После выдвижения Яноша кандидатом в депутаты Адель как в лихорадке — и в буквальном и переносном смысле слова — металась по городу. (Циллер предполагал, что она гоняется за своим любовником, в действительности же — только