Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

печали по поводу того, что у нее нет детей, печаль эта мучит ее даже после того, как она нашла, чем занять свою жизнь.

«Я продаю все за гроши… Я не верю в иллюзии… великий сомневающийся. Ничто не имеет названия. Я не смотрю на формы… тонущие пауки. Жизни в спирту. Дети – это дни, и здесь я кончаюсь».

Живопись была великим противоядием ощущению бесплодия – того бесплодия, которое видно на пустынных фонах столь многих Фридиных автопортретов. В год своей смерти она говорила друзьям:

«Мои картины несут в себе состояние боли… Картины заканчивают жизнь. Я потеряла троих детей… Картины заменили их всех. Я считаю, что работа – это самое лучшее».

Шок от выкидыша и осознание того, что она никогда не сможет родить ребенка, так подействовали на Фриду, что она стала говорить о желании умереть. Однако ее связь с жизнью была слишком сильной, чтобы уступить этой печали. Когда она достаточно окрепла, то стала каждый день ходить во время ленча в институт с едой для Диего, которую носила в мексиканской корзине. Поскольку Диего соблюдал жесткую диету, Фрида набивала едой корзину, рассчитывая не только на него, но и на рабочих. Хосе де Хесус Альфаро, безработный мексиканский танцор, который, как и многие другие безработные, от нечего делать наблюдал за тем, как работает Ривера, вспоминает:

«Фрида каждый день приходила что-то около половины двенадцатого. Диего смотрел вниз и спускался с лесов. На полу стояло много ящиков из-под кока-колы, на которые усаживались он и Фрида, и он говорил: „Садитесь, muchachos (ребята), садитесь“. Мексиканская пища всегда была изумительна. Я ходил в институт, чтобы поесть».

После ленча Фрида рисовала, вязала, читала или просто наблюдала за тем, как Ривера пишет. В перерывах между своими занятиями она любила послушать истории жизни, которые рассказывали помощники Риверы; все они вспоминают ее внимательное отношение к человеческим чувствам, в то время как Ривера испытывал более абстрактный, менее личный интерес к своим ассистентам. Если Диего бывал груб, Фрида заступалась за помощников. Когда, например, Стефен Димитрофф, нанимаясь, заговорил почему-то по-болгарски, раздраженный Диего погнал его, крича: «Больше никаких помощников!» – «Помоги pobrecito (бедняге), – заплакала Фрида. – Он просто хочет посмотреть, как ты работаешь». И Ривера успокоился.

Случалось, что Фрида уходила, чтобы медленно побродить по институту с доктором Валентайнером. Директор музея был поражен ее критическими суждениями. Она могла внезапно остановиться и сказать: «Это фальшивка!» или «Это прекрасно!». У нее не было ни малейшего раболепия перед знатоками искусства. Она любила Рембрандта и итальянских примитивистов, у нее был свой особый взгляд на менее известные вещи.

Дома с Люсьен она сделала расписание по изучению биологии, анатомии и истории и давала Люсьен уроки испанского языка. Женщины купили классную доску, Люсьен взяла в библиотеке книги, читая сама, заставляла и Фриду читать их. Но «Фриде было трудно заниматься чем-либо систематически», писала Люсьен в своем дневнике. «Ей нужно было расписание и чтобы все было как в школе. К тому времени, как ей надо было заняться делом, что-то происходило, и она чувствовала, что день испорчен». Хотя Фрида унаследовала от отца дотошность и стремление к порядку, она не переняла его скрупулезной дисциплинированности в работе. Если заходили друзья, она тут же бросала занятия, и, даже если визитером оказывалась Джин Уайт, которая утомляла своей болтовней о фасонах, Фрида была не в состоянии сказать гостье, что занята.

Однако, когда Фрида начинала писать, она проводила за этим делом долгие часы, рано вставала и работала до того времени, когда нужно было нести Диего еду в институт. Хороший рабочий день очень воодушевлял ее. В детройтский период она написала четыре или пять картин в едином порыве, начав с литографии и «Больницы Генри Форда». Вскоре она создала «Витрину в Детройте», а затем в августе начала «Автопортрет на границе между Мексикой и Соединенными Штатами».

Именно здесь, в Детройте, Фрида заняла определенное положение как художник, этот статус был одновременно и серьезным, и мнимым. Она предпочитала не рассматривать свои работы как нечто важное и, подчеркивая свое положение «любителя», не надевала сугубо мужского платья, как делали многие художницы. Вместо этого она носила мексиканский наряд в оборочках, более пригодный для праздников, чем для работы масляными красками, но поверх него надевала фартук. И все же когда она погружалась в работу, то полностью концентрировалась на ней.

«Мои картины хорошо написаны, – однажды сказала она, – не медленно, но с терпением… Я думаю, что они будут интересны хотя бы нескольким зрителям».

И Фрида, очень тщательно разрабатывая свой особый метод живописи, так же внимательна была к тому, как устанавливать подрамник с холстом. С пола до потолка была протянута алюминиевая штанга, специальный упор на которой позволял поднимать и опускать холсты на разные уровни, в зависимости от того, над какой частью картины работала художница, при этом она могла писать стоя или сидя. Они с Люсьен решили, что на этой штанге можно и выставлять картины. Почему, задались они вопросом, картины всегда должны экспонироваться на стенах?

По предложению Риверы Фрида начала писать картины на металле, чтобы сделать их более похожими на старинные мексиканские retablos («молитвенные» картины). После нанесения на небольшой лист алюминия подготовительного материала, который образовывал прослойку между металлом и красками, Фрида использовала прием, скорее подходящий для росписи фресок, чем для масляной живописи. Она сначала делала карандашом или тушью набросок, затем, начиная с верхнего левого угла, медленно, терпеливо расписывала плоскость сверху вниз, постепенно заполняя все поле картины.

В сравнении с художником, работающим по холсту, который сразу охватывает все пространство картины, свободно касаясь кистью полотна и постепенно совершенствуя образ, метод Фриды казался примитивным, похожим на заполнение контуров в книге-раскраске, но это был эффективный метод.

(В поздние годы она стала наносить общие красочные пятна по всей поверхности картины, прежде чем прописывать образы, и в результате добивалась высокой степени правдоподобия.)

Первой работой, сделанной Фридой на металле, была картина «Больница Генри Форда», которая явно следовала образцам мексиканских «молитвенных» картин по стилю, масштабу и по объекту изображения. Возможно, это Ривера подал ей идею зафиксировать случившийся выкидыш таким же образом, как это делается в retablo от лица жертвы, перенесшей несчастье. Как бы то ни было, начиная с 1932 года retablos становятся единственным источником вдохновения Фриды, и, даже когда ее живопись стала менее примитивной, «молитвенные» картины оставались для нее главным примером. В большинстве retablos присутствуют святые образы – Дева Мария, Христос или святые, которые спасают больных, раненых или людей, подвергающихся опасностям, являются в небе, окруженные сиянием и облаками. Надпись-посвящение рассказывает историю с именем, датой и местом события, описывает чудодейственное вмешательство