Читать книгу - "Доктор Никто - Андор Габор"

— А что о них писать?

— Что полюбили их. Яношка, поверьте: старшенькая на редкость милое существо. Уж я-то знаю в этом толк.

— Почему вы ее хвалите? — как-то неуверенно спросил Янош, хотя ему было очень приятно, что Адель хвалит Эльзу.

— Потому что я справедлива. Вы не знаете, как мало на свете умных женщин. А Эльза умна, очаровательна, мила.

— Некрасивая она, — не слишком убежденно возразил Янош.

— В этом вы правы.

(Не прав, хотелось сказать Яношу, но он не сказал.)

— Она не красива, но красота — опасное преимущество, Яношка. Кто не красив сегодня, еще может стать красивым, скажем, десять лет спустя. А вот тот, кто сегодня красив, через десять лет уж наверняка красивым больше не будет. Взгляните на меня.

— Вы красивы.

— Яношка, это очень мило, что я все еще кажусь вам красивой или даже если и не кажусь, то вы хотя бы говорите это. Но я уже не так хороша собой. Только жизнь красит женщину или хотя бы сберегает ее красоту. А я ведь больше не живу, я только пытаюсь жить. А это не одно и то же.

Янош не понял ее и ничего не сказал в ответ.

— И вообще, каждая женщина красива настолько, насколько она может убедить в этом человека, которому хочет понравиться. Эльза молвит слово — и уже хороша. Красивее, чем когда-то была я.

— Почему вы сравниваете ее с собой?

— Так просто.

— Нет, она не красивее вас.

— Красивее. Потому что красавица с абсолютно правильными чертами постоянно в опасности. Посмотрят на нее и подумают: ни души, ни разума. Видите ли, я все это для того говорю, чтобы похвалить самое себя. И доказать вам, что когда-то у меня была не только красота, но и ум. И даже сейчас есть. — Адель мило улыбнулась и добавила: — Даже больше, чем у вас, Яношка. А это значит, что и в политике я тоже больше вас смыслю. А теперь поцелуйте меня, тогда я поверю, что вы не обиделись на мои слова.

Янош привлек к себе закрывшую глаза Адель и нежно поцеловал ее.

Когда они прощались, Янош спросил:

— Скажите, что я должен делать?

— Ничего, Яношка. Я сделаю все сама.

— Не переутомляйте себя.

— Когда я люблю, я не знаю усталости.

С этого дня Адель начала войну за тоофалвинский мандат.

Граф Фюреди уже ничем не мог помочь делу, а у Элека Подолани виды на мандат были явно лучше. Адель поняла: нужно искать какие-то другие пути.

— Познакомьте меня с Фридецким, — сказала она однажды графу. Тот удивился, не зная, как объяснить такую просьбу.

— С Фридецким?

— Да. Я слышала, что это очень интересный человек.

— Но где?

— Здесь.

(Они были в квартире на Академической.)

Граф покачал головой.

— Ах, Фабиан, ну отчего вам не пригласить сюда барона? Ведь эта квартира… ей-богу, эта квартира уже давно — лишь место наших светских встреч.

— Но еще может быть…

— Нет, Фабиан, уже не может. Те времена прошли навсегда. (После Татр Адель упорно отклоняла и без того редкие любовные порывы графа.)

— Если вы очень хотите, чтобы я привез сюда барона…

— Очень хочу. Более того, хочу, чтобы вы привезли его сюда и оставили нас наедине.

— Странное желание.

— Но не невыполнимое.

— Но подумайте, Адель…

— Вы ревнуете меня к старцу?

Граф рассмеялся.

— Пожалуйста. Завтра же после полудня старичок будет здесь, а меня здесь не будет.

На следующий день граф действительно привез с собой барона Фридецкого, который был счастлив, что кто-то, да еще женщина, желает с ним познакомиться.

Адель была так мила с ним, что барон решил: это какой-то сон из далекой поры, минувшей еще полвека назад. После первой чашки чая граф попросту ушел, барона же Адель удержала. И тотчас принялась объяснять ему, зачем она его пригласила. Она говорила очень громко, отчетливо, старательно выговаривая слова, следя все время, чтобы барон видел при этом и ее губы.

— О, о! — несколько раз повторил Фридецкий. — Так вот о чем речь. — Затем добавил: — А я даже и не знал всего этого! Мой друг Никтоци ни словом мне об этом не обмолвился.

Однако, когда существо дела было изложено, старый господин с некоторым смущением спросил:

— Но я-то чем могу помочь в этом деле? Меня уже давно оттерли в сторону. И никогда не спрашивают.

— Ваше сиятельство, вы хотите ему помочь?

— Хочу, как не хотеть. Он мой лучший друг!

— Тогда выслушайте меня.

И Адель изложила свой стратегический замысел. Подробно, до самых мелочей.

В одном месте барон переспросил:

— Я так просто скажу премьер-министру, или это на самом деле произойдет?

— Если сиятельный барон пожелают, произойдет на самом деле.

— Я счастлив! Я счастлив! Но ведь это связано с большими хлопотами… Помнится, когда кто-то из Гидашей такое же дельце обделывал, знаете, сколько им пришлось побегать… А ведь я уже человек в летах…

— Если имеются все документы, дело не составит большого труда. Только прежде следует заручиться согласием премьера.

— Я счастлив! Я счастлив! — повторял барон Фридецкий, семеня мелкими шажками к двери квартиры на Академической.

На следующий день утром в желтый дворец премьера в Буде пожаловал нежданный посетитель. Это был барон Фридецкий, который и на званых-то обедах и ужинах не показывался по меньшей мере лет десять, а утром, вероятно, и вообще не заявлялся во дворец никогда.

Разумеется, премьер принял барона вне очереди, едва секретарь доложил о нем.

— Дорогой мой старче! — вскричал премьер. — Чем обязан столь негаданному визиту? И почему ты не сказал мне вчера в клубе, что у тебя какое-то дело ко мне? Стоит ли так утомлять себя?

— Мне не хотелось, чтобы наш разговор слышали другие. Я, вишь, на ухо туговат стал. Вы все кричите, когда со мною разговариваете, так что разве там посекретничаешь?

И Фридецкий изложил свое пожелание, чтобы мандат Тоофалвинского избирательного округа достался Яношу Никтоци.

Сначала премьер подумал, что этот вопрос, и так уже заморочивший ему голову, со старым бароном он уладит легко и просто.

— Видишь ли, братец, наша партия требует, чтобы данный мандат был передан некоему Элеку Подолани.

— А я настаиваю! Настаиваю! — заявил барон, уже очень давно не употреблявший этого слова.

— Но, мой милый… ты же вообще не имел обыкновения… — сказал изумленно премьер-министр.

— Вот потому, что не имел, я и прошу тебя, Шандор, эту мою просьбу уважить.

— Но, дорогой мой старче, это невозможно!

— Тогда я попрошу тебя, — поднимаясь, сказал Фридецкий, — будь настолько добр и испроси для меня