Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

верит. Она не может этому верить, иначе ей пришлось бы направить жало обвинения против тех, кого она теперь защищает; ей пришлось бы признать, что русский гражданин, вооружающийся револьвером против полиции, действует в состоянии необходимой самообороны... Для нас стояло вне всякого сомнения, что за декоративными бандами хулиганов стоит властная рука правящей клики. Господа судьи, эту зловещую руку мы видим и сейчас.

Обвинительная власть приглашает вас, господа судьи, признать, что Совет Рабочих Депутатов вооружал рабочих непосредственно для борьбы против существующего «образа правления». Если меня категорически спросят: так ли это? — я отвечу: да!.. Да, я согласен принять это обвинение, но при одном условии. Я не знаю, примет ли это условие прокуратура и примет ли его суд.

Я спрошу: что понимает, наконец, обвинение под «образом правления»? Подлинно ли существует у нас какой-нибудь образ правления? Правительство давно уже сдвинулось с нации на свой военно-полицейско-черносотенный аппарат. То, что у нас есть, это не национальная власть, а автомат массовых убийств. Иначе я не могу определить той правительственной машины, которая режет на части живое тело нашей страны. И если мне скажут, что погромы, убийства, поджоги, насилия... если мне скажут, что все, происходившее в Твери, Ростове, Курске, Седлеце... если мне скажут, что Кишинев, Одесса, Белосток [места, где устраивались погромы] есть образ правления Российской империи, — тогда я признаю вместе с прокуратурой, что в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи»136.

1 В программе черносотенцев говорилось:

Так он стоял перед судьями и обращался к ним звенящим, металлическим голосом, бросая мимолетные взгляды на публику. Там, среди слушателей, сидели его родители; отец не сводил глаз с сына, гордый и полностью примиренный; мать тихонько плакала. Речь Троцкого так взволновала присутствующих, что защитник попросил сделать перерыв в заседании, чтобы все успокоились; и суд удовлетворил ходатайство. Во время перерыва адвокаты и публика столпились вокруг скамьи подсудимых, поздравляя Троцкого, а он пытался осторожно подготовить мать к тому, что ему вынесут суровое наказание, потому что почтительные волнения вокруг ее сына приободрили наивную старушку. Когда заседание возобновилось, главный обвинитель с удовольствием заявил, что подсудимый сам предоставил ему все необходимые улики, но также отдал дань уважения смелости и честности Троцкого.

Перекрестный допрос свидетелей стал настоящим разоблачением насилия и коррупции, в которой погрязли полиция и правительство. Троцкий задал вопрос жандармскому генералу Иванову, проводившему следствие, и под громкий смех присутствующих вынудил его сказать, что в главном управлении политической полиции у него украли портфель с документами. Генерал объяснил, что неблагоразумно даже на минутку оставлять там личные вещи без присмотра — их обязательно украдут. А 13 октября в зале суда, фигурально выражаясь, разорвалась бомба. Один из защитников получил сообщение от бывшего директора департамента полиции Лопухина, недавно уволенного со своего места, который просил позволения выступить в качестве свидетеля. Будучи человеком либеральных убеждений, Лопухин провел особое расследование в своем департаменте и рапорт о происходящих там темных делах подал Столыпину, новому министру внутренних дел, а копию рапорта направил в суд. Лопухин хотел дать показания о том, что за год до суда Петербург избежал кровавого погрома только благодаря действиям Совета. Он хотел засвидетельствовать, что листовки с призывом к погрому напечатаны жандармерией, в помещении губернского жандармского управления, глава которого только что под присягой заявлял о том, что в глаза их не видел. Дальше он рассказывал, что сами жандармы организовывали черносотенные банды, что генерал Трепов командовал этими бандами, что комендант императорского двора лично передавал царю доклады об их действиях. Защита просила вызвать для свидетельских показаний бывшего премьер-министра Витте, бывшего министра внутренних дел Дурново и Лопухина. Суд отказал в вызове под предлогом того, что допрос свидетелей окончен. Разрешить бывшему начальнику полицейского департамента давать показания в пользу обвиняемых и впутывать в дело императорский двор значило навлечь на судей царский гнев. Но отказ вызвать свидетелей полностью разоблачил политический характер суда, да и многое другое. Подсудимые и адвокаты решили бойкотировать дальнейшие заседания.

2 ноября приговор оглашали в пустом зале. Членов Совета оправдали по главному пункту обвинения — о подготовке к восстанию. Но Троцкого и еще четырнадцать человек приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь и лишению всех гражданских прав.

Осужденные, одетые в серые тюремные робы, тронулись в путь на рассвете 5 января 1907 года. Их держали в неведении относительно даты отправки и пункта назначения и разбудили почти сразу после того, как они легли спать, проведя всю ночь за «страстной игрой в шахматы». Однако перед отъездом им удалось тайком переправить на волю «прощальное письмо» к рабочим Петербурга, в котором осужденные благодарили за солидарность с Советом и выражали надежду на конечную победу революции.

Партию ссыльных, некоторых с женами и маленькими детьми, погнали на железнодорожный вокзал по темным пустым улицам под усиленным военным конвоем. Начальники боялись, что их попытаются освободить, и приняли тщательные меры предосторожности, вплоть до того, что военный конвой доставили из Москвы — солдаты Петербургского гарнизона считались ненадежными. На вокзальных путях вагон с осужденными окружал плотный кордон жандармов, и лишь через несколько дней им сказали, куда их везут. Но вообще к ним относились уважительно и внимательно. Солдаты открыто проявляли свою симпатию, так как все читали отчеты о суде, и с облегчением узнали, что будут сопровождать рабочих делегатов к месту не казни, а ссылки. По дороге солдаты тайно передавали заключенным почту, и благодаря этому у нас есть письма Троцкого к Седовой, в которых он красочно описывает путешествие.

Путь лежал из Петербурга через Вологду, Вятку и Пермь за Урал, в Тюмень, где партия сошла с поезда и сменились конвоиры. Оттуда ссыльные отправились на санях в Тобольск, на север.

Конвой из сорока конных саней двигался только с восхода до заката и покрывал не более двадцати верст за день. Из предосторожности конвой останавливался задолго до наступления сумерек, чтобы предотвратить любые попытки осужденных совершить побег. То и дело попадались поселения ссыльных, где обоз встречали революционными песнями и красными флагами. Впереди него бежали слухи и легенды, передаваемые сибирскими крестьянами: большая охрана, значит, везут важных шишек, опальных князей, или губернаторов, или депутатов первой распущенной Лумы, и крестьяне взирали на них с почтением и страхом.

Проведя в пути больше трех недель, обоз достиг Тобольска, где ссыльных на несколько дней поместили в местную тюрьму. Там им сказали, что их везут в штрафную колонию в селе Обдорске, что лежит в горах у дельты реки Оби, за полярным кругом. До железной дороги почти полторы тысячи