Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Однажды все подсудимые встали, дабы почтить память казненного до суда товарища. Адвокаты и публика тоже поднялись, а вслед за ними и смущенные офицеры жандармерии и полиции. Отзвуки революции все еще носились в воздухе.

«Мы решили принять участие в настоящем чрезвычайном процессе только потому, что полагаем необходимым... публично объяснить правду о деятельности и значении Совета». Так Злыднев от имени всех товарищей заявил в первый день суда. Поведение подсудимых вызывало уважение, а иногда и невольное сочувствие, даже у врагов. Полиция обвинила некоторых членов Совета — Троцкого среди них не было — в том, что они присвоили собранные рабочими средства. Обвинение подняло такую бурю протестов на заводах и произвело такой взрыв в суде, что сам прокурор отверг его как клевету. Доказательства подавляющей народной поддержки объявленных Советом забастовок и демонстраций были столь убедительны, что противная сторона не смогла основать обвинение на этой деятельности Совета и вместо нее сосредоточилась на подготовке к восстанию133.

Троцкий выступал по данному вопросу 4 октября. В основу выступления он положил речи Маркса и Лассаля, произнесенные в 1848 году в ответ на такие же обвинения, но на этот раз, возможно, Троцкий превзошел своих учителей. Он начал с того, что вопрос о восстании и установлении республики никогда не фигурировал в повестке дня, поэтому, строго говоря, обвинение безосновательно; но дело было в том, что позиция Совета считалась очевидной и не нуждалась в обсуждении. Троцкий сразу же взял быка — проблему политического насилия — за рога:

«Признавал ли Совет за собою право... применять в определенных случаях насилие, репрессию? На вопрос, поставленный в такой общей форме, я отвечу: да!.. при условиях, созданных всеобщей политической стачкой, сущность которой заключается в том, что она парализует государственный механизм, — при этих условиях старая, давно пережившая себя власть, против которой политическая стачка именно и была направлена, оказывалась окончательно недееспособной; она совершенно не могла регулировать и охранять общественный порядок даже теми варварскими средствами, которые только и имелись в ее распоряжении. А между тем стачка выбросила из фабрик на улицы для общественно-политической жизни сотни тысяч рабочих. Кто мог руководить ими, кто мог вносить дисциплину в их ряды? Какой орган старой власти? Полиция? Жандармерия?.. Я спрашиваю себя: кто? — и не нахожу ответа. Никто, кроме Совета Рабочих Депутатов»134.

Совету ничего не оставалось, как начать выполнять функции своеобразного квазиправительства. Однако он избегал применения силы и предпочитал действовать убеждением. В качестве доказательств обвинители представили всего лишь несколько мелких, скорее комических, чем трагических, случаев насилия. Защита имела полное право утверждать, что Совет действовал в рамках, разрешенных Октябрьским манифестом, но предпочла честно заявить о его демократических республиканских убеждениях. Пусть суд решает, кому обещал свободу царский манифест: только монархистам или республиканцам и социалистам тоже. «Пусть манифест 17 октября скажет нам здесь устами судебного приговора: «Вы отрицали меня, но я существую для вас, как и для всей страны». Иначе обвиняемых осудят не за поступки, а за убеждения.

Затем Троцкий представил доводы в пользу того, что в определенных обстоятельствах восстание, незаконное, по мнению суда, неизбежно разовьется из всеобщей стачки, которую суд считал законной. В каком-то смысле восстание началось со стачки. Стачка парализовала существующее правительство и потребовала заменить его другим правительством. Возникло некое двоевластие. Обвинение якобы защищало установленный порядок от действий Совета. Однако этот порядок, насколько его выразил царский манифест, сам был продуктом всеобщей стачки — именно в ответ на октябрьскую стачку царь провозгласил манифест. Под старым порядком задрожала почва, как юридическая, так и реальная. По сути, одновременно существовали два правительства, и оба старались утвердиться, оба старались привлечь на свою сторону армию. «Понимали ли это петербургские рабочие? Да, они это понимали. Думал ли пролетариат, думал ли Совет Рабочих Депутатов, что дело неизбежно дойдет до открытого столкновения двух сторон? Да». И не только они — средние классы тоже осознали это и неоднократно демонстрировали сочувствие Совету. Именно старое правительство, а не Совет представляло анархию и кровопролитие. Именно порядок требовал свергнуть старое правительство, а свергнуть его могло только восстание.

Какова природа восстания, спрашивал Троцкий. В русском уголовном уложении, которому исполнилось сто лет, содержалось только понятие заговора против правительства, тайно замышлявшегося горсткой мятежников. Действительно, в былые времена существовала единственная форма бунта. Уголовное право не предусматривало народного восстания. Закон отстал от времени и не дал противной стороне даже формальных оснований обвинять Совет.

«И тем не менее, наша деятельность была революционной. И тем не менее, мы действительно готовились к вооруженному восстанию.

Восстание масс не делается, господа судьи, а совершается. Оно есть результат социальных отношений, а не продукт плана. Его нельзя создать, — его можно предвидеть. В силу причин, которые от нас зависят так же мало, как и от царизма, открытый конфликт стал неизбежен. Каждый день он все ближе и ближе надвигался на нас. Готовиться к нему для нас означало сделать все, что можно, чтобы свести к минимуму жертвы этого неизбежного конфликта».

Совет старался организовать массы и объяснить им значение событий. Он не подготавливал восстание; оно готовилось само. Это правда, что у масс не было оружия. «Как ни важно оружие, но не в оружии, господа судьи, главная сила. Нет, не в оружии! Не способность массы убивать, а ее великая готовность умирать — вот что, господа судьи, с нашей точки зрения, обеспечивает в конечном счете победу народному восстанию». Ибо только когда массы готовы умирать на баррикадах, они могут победить армию — опору старого режима. Сами по себе баррикады не играют в революции той же роли, которую играет крепость в обычной войне. В первую очередь на баррикадах происходит физическое и нравственное столкновение народа и армии. «Баррикада служила делу восстания тем, что, образуя временное препятствие для передвижений армии, она приводила се в близкое соприкосновение с народом. Здесь, у баррикады, солдат слышал, может быть, впервые в своей жизни, честную человеческую речь, братский призыв, голос народной совести, — и вот в результате этого общения солдат и граждан, в атмосфере революционного энтузиазма, дисциплина распадалась».

Определив таким образом место восстания в революции, Троцкий вернулся к нападкам на правительство. Правители, сказал он, пытаются продлить свое господство погромами и убийством. Банды черносотенцев действуют по сигналу полиции и жандармерии, и сам царь покровительствует им135. Троцкий сослался на разоблачения, сделанные в первой Думе либералом князем Урусовым, который пересказывал хвастливые слова одного из жандармских генералов: «Мы можем устроить погром в любой подходящий момент, погром десятерым, если захотим, или десяти тысячам».

«Прокуратура всему этому не