Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

удовлетворит уравнительные стремления масс. Марксисты считали само собой разумеющимся, что в старых капиталистических странах Запада почва для социальной революции уже подготовлена. Они ожидали победы социализма на Западе, в то время как на Востоке еще будут бушевать буржуазные революции. Эти аксиомы признавало большинство западноевропейских социалистов, а также российских социал-демократов, меньшевиков и большевиков. Разногласия между последними двумя фракциями сосредоточились на вопросе о том, какой общественный класс — буржуазия или пролетариат — сыграет ведущую роль в российской «буржуазной» революции.

Троцкий Л. Сочинения. Т. 2. Кн. 1. С. 206.

Троцкий поставил под сомнение большую часть этих утверждений. Он соглашался с большевиками в том, что русская буржуазия не способна взять на себя руководство революцией и что эта роль по плечу промышленному рабочему классу. Но он шел дальше, утверждая, что рабочий класс в силу своего политического главенства в революции будет вынужден вывести российскую революцию из буржуазной фазы в социалистическую еще до того, как социалистические перевороты начнутся на Западе. Таков один из аспектов «перманентности» революции — невозможность удержать восстание в буржуазных рамках.

Почему России предназначено стать первопроходцем социализма? Почему средний класс русского общества не смог завершить революцию, как это произошло во Франции в XVIII столетии? Причина в своеобразии русской истории. В основе русского государства, полуазиатского-полуевропейского, находилось медленно развивавшееся, единообразное, примитивное общество. Это государство сформировалось не под влиянием импульсов, исходящих от самого русского общества, но под враждебным давлением сильных европейских держав. С самого возникновения, когда ему пришлось бороться против татарского ига, а затем опять против польско-литовского и шведского нашествий, государство требовало от своего народа высочайшего напряжения сил; оно поглощало непропорционально высокую долю материальных благ, производимых обществом. Поэтому оно затормозило и без того медленное формирование привилегированных классов и еще более медленный рост производительных сил. Тем не менее государство нуждалось в иерархической структуре и для этого было вынуждено поощрять социальную дифференциацию. Таким образом, самодержавие одновременно и сдерживало, и ускоряло развитие русского общества. Поэтому Милюков сказал, что, в отличие от Запада, где сословия создали государство, в России государство породило сословия. Троцкий назвал этот взгляд односторонним, ибо государственная власть не может по своей воле производить общественные группы и классы. Однако государственные усилия были столь велики, а русское общество столь инертно и вяло, что в России даже «капитализм кажется детищем государства». Государство, а не частная инициатива, заложило фундамент современной промышленности. Даже русская мысль и наука кажутся продуктом государства. В новые времена налоговый и военный протекционизм, как и финансовая помощь Европы, гарантировали самодержавию некоторую степень модернизации, которая только увеличивала его власть над обществом. Либералы считали революцию невозможной в силу громадного перевеса государства над обществом. Напротив, утверждал Троцкий, это сделало революцию неизбежной.

Под действием этих сил Россия вступила в XX век с чрезвычайно слабой городской буржуазией. Сам русский город возник лишь в последние десятилетия. При Петре Великом городские жители составляли всего 3 процента от всего населения. После Наполеоновских войн они составили 4,5 процента, и даже в конце XIX века не превысили 13 процентов. Старый русский город, в отличие от своего европейского аналога, был не средоточием торгово-промышленной жизни, а военно-административной единицей или крепостью (Москва была царской усадьбой). Русский город, подобно городам азиатских деспотий, ничего не производил и играл чисто потребительную роль. Низкий хозяйственный уровень города исключал возможность накопления или общественного разделения труда. Все это создавало и без того труднопреодолимые препятствия для роста цивилизации, возникшие вследствие сурового климата и огромных пространств России. «Когда во второй половине XIX века началось у нас широкое развитие капиталистической индустрии, оно застало не городское ремесло, а главным образом деревенское кустарничество». Парвус проницательно указал, что это обстоятельство имело для революции неизмеримые последствия: Россия не обладала общественным классом, сравнимым с ядром городского населения — ремесленным слоем, который составлял преобладающее население самых революционных кварталов Парижа эпохи Великой революции. Четыре миллиона русских кустарей были разбросаны по сельской местности.

Даже возникновение современной промышленности не смогло заметно укрепить средний класс, ибо российская промышленность поощрялась в основном за счет иностранных займов. В западных странах буржуазия объединилась под знаменем либерализма. В России она главным образом интересовалась безопасностью капиталов, которую, казалось бы, наилучшим образом гарантирует «сильная», то есть абсолютистская, власть. Так, экономическая мощь государственных институтов, численная слабость средних классов, преобладание зарубежного капитала в промышленности, отсутствие буржуазных традиций — все эти факторы, соединившись, привели к тому, что русский буржуазный либерализм умер, не родившись. Однако хотя развитие промышленности и не вызвало значительного роста среднего класса, оно же вывело на первый план пролетариат. Чем больше отставала российская промышленность, тем легче она принимала самые передовые формы организации, которые в ином случае развивались бы медленно и тяжело. Те немногочисленные современные производства, которым обладала Россия, отличались более высокой концентрацией и более внушительными размерами, чем любое западноевропейское и даже американское предприятие. Следовательно, тем более концентрировалась политическая сила российского пролетариата, его способность к самоорганизации и сплоченным действиям.

Подобная расстановка общественных сил влекла за собой радикальные перемены в привычной революционной схеме. История европейских революций знает три вехи: 1789, 1848 и 1905 год. В 1789 году мощная и уверенная французская буржуазия возглавила борьбу с абсолютизмом. Это верно, что часто ее против воли двигали вперед якобинские плебеи, санкюлоты. Но они составляли бесформенную, неоднородную массу без какой-либо последовательной программы действий. Только случайно могла она противопоставить себя состоятельной буржуазии, которая после краткого промежутка робеспьеровской диктатуры вновь заняла господствующее положение. Там не нашлось современного промышленного пролетариата, чтобы оспорить ее претензию на власть121.

К 1848 году центр буржуазной революции переместился в Германию и Австрию. Но немецкий средний класс не имел ни силы, ни уверенности французского. Смелость, необходимая ему, чтобы подняться против абсолютизма, смешалась со страхом перед растущим пролетариатом. В 1848 году народные массы были уже не озлобленными и бессвязными низшими слоями среднего класса и примкнувшими к ним бедняками, но классом заводских рабочих, которые добивались политической независимости и противостояли не столько монархии, сколько самим работодателям. Однако рабочий класс, уже достаточно окрепший, чтобы напугать буржуазию, был еще слишком слаб и послушен, чтобы увлечь за собой нацию. Революция провалилась, поскольку не нашла достойных вождей: буржуазии уже, а пролетариату еще не хватало сил взять руководство на себя.

И наконец, в России 1905 года колесо сделало полный оборот. Революция получила лидера. Буржуазия по слабости и из страха перед пролетариатом не могла вести войну против самодержавия. Эта миссия выпала на долю промышленных рабочих, гораздо более многочисленных, чем их немецкие собратья в 1848 году, и жадно впитавших последние идеи