Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

после ее возвращения из больницы Ривера добился разрешения для нее и Люсьен работать в местной литографской мастерской. Получив советы по технике литографии от работника мастерской, просмотрев кучу книг, обе женщины начали рисовать на литографских камнях.

Несмотря на слабость после болезни, несмотря на летний зной, Фрида ходила с Люсьен в мастерскую каждый день и работала с восьми утра до трех часов дня. Фрида становилась подобной дикому зверю, когда кто-нибудь приходил в студию посмотреть, как «мы занимаемся „серьезным делом“», пишет Люсьен в своем дневнике. «Они не понимали, насколько в самом деле серьезно мы к этому относимся. Фрида была такая сердитая, что ругалась каждый раз, как ей на руку садилась муха».

Однако, когда отпечатали Фридин камень, «мы были ужасно разочарованы», продолжает Люсьен. «По всему камню пошли полосы, и их невозможно было убрать. Вся работа пошла насмарку. Вечером пришел Диего, что было очень приятно, потому что он целый день работал в музее… Фрида решила снова сделать тот же рисунок, так что она работала весь следующий день. Никто не приходил, не наблюдал за нами, мы яростно работали… Видя, как Диего снова и снова переделывает работу, которая ему не удавалась, мы тоже набрались терпения».

В конце концов они сделали несколько оттисков, которые оказались вполне удовлетворительными по качеству, и Диего предположил, что некоторые из них можно послать Джорджу Маллеру, нью-йоркскому специалисту по литографии, чтобы получить от него совет. Он вернул Фриде ее оттиски со следующими замечаниями: «Ваши пробы не хороши и не плохи. Работайте упорнее, и вы добьетесь лучших результатов». Это высказывание было таким же вежливым и успокаивающим, как текст с предсказанием судьбы на бумажке, запеченной в булочке. Фрида, которая всегда предпочитала прямоту, искренность и непосредственное участие художника в создании картины в технике масляной живописи, вернулась к своему мольберту. Но литография – названная «Фрида и аборт» – осталась. На ней Фрида стоит обнаженной и пассивной, как кукла из папье-маше, главное в картине – все стадии ее беременности. Зародыш-мальчик связан с ней длинной вьющейся веной, и плохо сформированный эмбрион свернулся в ее матке. Клетки в двух разных моментах деления показывают ранние стадии зарождения утерянного ребенка. По щекам Фриды текут две слезы, кровотечение, которым закончилась беременность, изображено каплями крови, стекающими по ногам в землю, которая является одновременно и могилой, и садом. В отличие от Фриды, земля плодородна, растения, политые Фридиной кровью, своими очертаниями напоминают глаза, руки и гениталии эмбриона-мальчика.

Тело Фриды поделено на светлую и темную части, что, вероятно, говорит о темных и светлых сторонах ее психики, о существовании в ней и жизни, и смерти. Со стороны темной части плачет луна, третья рука держит палитру, скорее напоминающую эмбрион, при этом, по-видимому, подразумевается, что живопись является противоядием горю матери, потерявшей ребенка, что для Фриды делать картины – все равно что зачать и родить ребенка.

Еще три раза (по подсчетам Риверы) Фрида пыталась произвести на свет ребенка. Даже несмотря на то что она знала, как ее муж не хочет детей, она думала, что рождение ребенка должно укрепить их связь. Ривера полагал, что «если бы снова произошло зачатие», то это было бы опасно для Фриды, но ближайшая Фридина подруга Элла Вулф, жена Бертрама Вулфа, считает, что «Фрида могла бы родить, если бы пролежала в кровати пять или шесть месяцев, и проблема заключалась в том, что Ривера был против еще одной беременности. Диего очень злился на Фриду из-за ее намерения иметь детей. Она с ума сходила от желания родить от него ребенка. Вот как вел себя Диего».

Немые свидетельства Фридиной тоски живут в голубом доме Койоакана: в коллекции книг о родах; в заспиртованном эмбрионе, подаренном ей доктором Элоиссером в 1941 году и, типично для Фриды, хранящемся в ее спальне, и, самое мучительное, в ее большой коллекции всевозможных кукол и кукольных домиков с мебелью. В этой коллекции были самые разные куклы – старинные, иностранные, дешевые мексиканские, сделанные из соломки или из папье-маше. На полке рядом с подушкой расположились китайские куклы. Возле ее кровати стояла пустая кукольная кроватка, где прежде лежала самая любимая кукла. Одну куклу Фрида особенно ценила, это была кукла-мальчик, которую дал ей кто-то из близких друзей детства (вероятно, Алехандро) вскоре после несчастного случая, когда она лежала в больнице. Среди Фридиных посланий к Алехандро от 1926 года есть свидетельство о крещении, написанное старательно выведенными буквами в стиле ар-деко и любовно украшенное завитушками, чтобы сделать его более похожим на официальное. Свидетельство гласит:

ЛЕОНАРДО

Он родился в благословенный 1925 год, в месяц сентябрь, и был крещен в городе Койоакане в августе следующего года.

Его матерью была

Фрида Кало

Его крестными

Исабель Кампос

и Алехандро Гомес Ариас.

Фрида была хорошей «матерью». В спальне Риверы есть список необходимых дел: нескольких кукол нужно отправить в кукольную больницу; некоторым нужно сделать новые тела, одной обновить парик. «Но не потеряйте их», – предупреждала Фрида. Когда друзья уходили от нее, она просила: «Принесите мне куклу». Что они часто и делали.

Фрида переносила свою тоску по ребенку на чужих детей, особенно (после возвращения в Мексику) на дочек Диего и Люпе Марин – Люпе и Рут и на детей Кристины – Изольду и Антонио, которые постоянно приходили в дом тети, как в свой собственный; племянников тетка очень баловала и тем портила их. Она дарила свою любовь и домашним животным, их было много – компания голых мексиканских собак, самые разные обезьяны, коты, попугаи, голуби, орел и олень. Когда обезьяны и попугаи присутствуют на Фридиных автопортретах, они часто выглядят как замена детей. И к растениям в саду она относилась словно к детям. Фрида так писала цветы и фрукты, что они выглядели совершенно одушевленными, она вкладывала в них всю силу стремления к плодоношению.

Многие из ее картин отражают это навязчивое желание продолжения рода; некоторые прямо говорят об ее отчаянии из-за того, что у нее нет детей. Одна из наиболее трогательных картин – это «Я и моя кукла», написанная в 1937 году, когда, судя по многочисленным свидетельствам нескольких картин на эту тему, Фрида, должно быть, перенесла еще один выкидыш. На этой картине Фрида и большая обнаженная кукла сидят рядышком на детской кроватке так, будто позируют фотографу; кукла абсолютно безжизненна и улыбается застывшей улыбкой, что являет собой резкий контраст с состоянием Фриды. Вместо привычного образа матери, воркующей над своим ребенком, мы видим женщину, которая сидит напряженно, прямо, не глядя на ребенка, а только перед собой. Женщина курит, и она очень одинока.

Постоянные сетования Фриды в дневнике от 1944 года напоминают о