Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

удержать жильцов, управляющий обещал исполнить эту просьбу и снизил плату со 185 до 100 долларов в месяц.

Вскоре после поселения в «Уорделле» Фрида и Диего встретились с Эдселом Фордом и другими членами Детройтского комитета по искусству. Ривера начал готовить эскизы фресок, для того чтобы их одобрил комитет. Иногда вместе с Фридой он ездил в Диборн, в комплекс Ривер-Руж, принадлежащий «Форд мотор компани», и на другие фабрики в окрестностях Детройта. Там он без устали зарисовывал механизмы, сборочные линии и лаборатории. Его также вдохновляла перспектива изображения всяческих машин, как возбуждала и возможность рисовать мексиканских крестьян после возвращения из Европы в 1921 году. Диего писал в своей автобиографии: «Теперь я ставлю коллективного героя – человек-и-машина – выше традиционных героев живописи и легенд».

23 мая Комиссия по искусству одобрила эскизы для создания двух больших панелей на северной и южной стенах Гарден-корта со стеклянной крышей в Детройтском институте искусств. Хотя двор этот был выполнен в стиле итальянского барокко – с арками, лепниной, дорическими пилястрами и рельефами на этрусские мотивы, – и это не нравилось Диего (он называл огромный многоярусный фонтан ужасающим «символом того способа, которым мы вцепляемся в старую культуру»), художник обладал серьезными амбициями, он должен был, по его словам, влить «новое вино в старые мехи» и «писать историю новой расы века металла». Однако он чувствовал, что для этой великой темы двух панелей ему недостаточно, поэтому попросил, чтобы ему разрешили оформить все двадцать семь панелей двора. Комитет с энтузиазмом согласился, и Диего сделал еще много эскизов, исполняя «великолепную симфонию», монументальное изображение промышленной империи Генри Форда, которое вызвало бы восхищение предпринимателем и его достижениями и к тому же и марксистскими идеями.

«Маркс создал теорию, – говорил Ривера, – Ленин применил ее в крупных масштабах… А Генри Форд сделал возможной работу, социалистическую по форме».

Тем временем, как и тогда, когда Риверы были в Нью-Йорке, они остро интересовали меценатов, за ними ухаживали, их развлекали «нужные» люди, но прежнего успеха не было. Бомонд находил странной Фриду и ее костюмы, а она платила тем же, выступая против снобизма матрон, шокированная их надменной буржуазностью. Приглашенная на чай в дом к сестрам Генри Форда, она восторженно говорила о коммунизме; в домах католиков она делала саркастические замечания по поводу церкви. Возвращаясь домой после ленча или чая, устраиваемого различными женскими комитетами и обществами, она пожимала плечами и, стараясь компенсировать глупо потраченный день, живо рассказывала о нем, говорила, как она употребляла какие-то слова и выражения типа «Наплевать на вас!», делая вид, что не придает этому значения. «Что я сотворила с этими старушенциями!» – восклицала она, удовлетворенно посмеиваясь. Однажды, когда Фрида и Диего вернулись с вечера, проведенного в доме Генри Форда, о котором Фриде было известно, что он ярый антисемит, Диего ворвался в апартаменты с громким хохотом. Указывая на Фриду, он закричал: «Что за девочка! Знаете, что она сказала, когда в столовой наступило молчание? Она обернулась к Генри Форду и спросила: „Мистер Форд, а вы еврей?“»

«Этот город кажется мне замшелой старой деревней, – пишет Фрида доктору Элоиссеру 26 мая. – Мне он совсем не нравится, но я счастлива, потому что Диего очень удачно здесь работает, он нашел так много материала для своих фресок, которые делает для музея. Его, как ребенка игрушки, восхищают фабрики, машины и пр. Промышленная часть Детройта действительно очень интересна, все остальное, как и везде в Соединенных Штатах, – безобразное и глупое».

Казалось, что все в Детройте хуже, чем в Мексике. В Мексике, говорила Фрида, сильнее сияющий контраст между тенью и светом. Там даже беднейшие хижины сделаны с любовью, в то время как полуразрушенные дома Детройта грязные и запущенные.

Были проблемы еще и с едой. Фриде не нравилась американская кухня, хотя в конце концов она нашла вкус в трех местных продуктах: сгущенном молоке, апельсиновом соке и американском сыре. Она поглощала конфеты и другие сладости, некоторые из них напоминали ей cojeta, карамелизированное сладкое козье молоко, мексиканскую тянучку. Даже после того, как она обнаружила несколько магазинчиков, которые снабжали продуктами мексиканское население Детройта, и смогла готовить национальную еду, ей трудно было справляться с электрической плитой.

Если Фрида испытывала угрызения совести, бывая на вечеринках в домах элиты, где во времена депрессии подавалось обильное угощение, то Диего, который никогда не придавал значения этим контрастам, ничего подобного не ощущал. Когда Фрида упрекала его за то, что он, будучи коммунистом, надевает смокинг, как капиталист, он вовсе не огорчался. «Коммунист должен одеваться лучше всех», – говорил он. И, вспоминая успех Фриды на вечере народных танцев, устроенном Генри Фордом, гордился тем вниманием, которое было ей оказано, что было особенно ценно, потому что Форд помнил ее выпад. «Фрида была так хороша в своем мексиканском наряде, она скоро стала центром притяжения, – рассказывал Диего, – Форд танцевал с ней несколько раз».

По версии Диего, в завершение этого вечера (где все детали поданы так, чтобы сам он выглядел в лучшем свете) Генри Форд проводил его и Фриду до выхода, где у дверей стоял новый «линкольн» с ожидающим их шофером.

«Форд сказал Фриде, что шоферу уже заплачено и что и он, и машина будут в ее распоряжении на все то время, что мы живем в Детройте. Я был очень тронут и поблагодарил его за нас обоих, но заявил, что ни я, ни Фрида не сможем принять такой щедрый подарок. Этот автомобиль, сказал я, слишком богат для наших особ. Форд принял мой отказ с изящным пониманием. Затем, не ставя нас в известность, он попросил своего сына Эдсела спроектировать особый маленький „форд“, который и подарил Фриде некоторое время спустя».

В последний год своей жизни Фрида рассказывала эту историю по-другому:

Когда мы приехали в Детройт, Генри Форд познакомился со мной. Он давал вечер для рабочих, и, хотя я хромала, мне сделали аппарат, и я танцевала с Фордом, и на следующий день он спросил меня, можно ли ему получить от Диего разрешение на то, чтобы дать мне «форд». Диего сказал «да», и это был тот «форд», на котором мы вернулись в Мексику, и этот автомобиль оказался спасением для Диего, потому что он смог обменять его на другую машину, а позже еще на одну, которую он называл «Лягушка и Опель».

На самом деле машина была предметом обмена: Ривера, который ненавидел быть кому-то должным, настаивал на том, что он за нее заплатит портретом Эдсела Форда. А в результате решил, что его обманули, потому что водитель Санчес Флорес приехал к дому босса не на последней модели «линкольна», который Ривера