Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

статус главного центра революции, что группировки и фракции не успели обдумать его значение и приспособиться к нововведению. К середине ноября все их руководители наконец вернулись из Западной Европы и с напряженным интересом и недоумением увидели этот орган, очень похожий на русский конвент. Нов них слишком сильно чувствовался эмигрантский дух, чтобы они завоевали прочное положение в Совете — да и Совет-то был учрежден за три-четыре недели до их приезда. И тогда именно Троцкий от имени петербургских пролетариев отдал в Совете дань мученичеству и героизму ветеранов эмиграции. Когда в начале года он покинул их, эмигранты продолжали относиться к нему словно к вундеркинду, со смешанными восхищением и снисходительностью. Теперь же они смотрели на него с новым уважением, наблюдали за тем, как он руководит с трибуны, по грубым, мрачным лицам рабочих депутатов угадывали преданность и авторитет, которым пользовался он в Совете. Луначарский вспоминает, что, когда Ленин вернулся в Россию 8 или 10 ноября и ему сказали, что «сильный человек в Совете — Троцкий», Ленин как будто омрачился на мгновение, а потом сказал: «Что ж, Троцкий завоевал это своей неустанной и яркой работой». Он омрачился из-за того, что в его памяти, должно быть, сверкнули те чудовищные эпитеты, которыми наградил его Троцкий. Рана не заживала: еще недавно Ленин распекал Парвуса за сотрудничество с Троцким, этим пустозвоном, фразером и Балалайкиным109. Но теперь он отдал должное заслугам и достижениям Троцкого.

Еще одно обстоятельство помогло Троцкому как бы оправдаться перед бывшими противниками. Ленин и Мартов признали, что их горячечные споры оказались бурей в эмигрантском стакане. Полемика о прерогативах ЦК и условиях членства касалась только подпольной организации. Но партия успела выйти из подполья и вела свою работу при ясном свете дня. Впервые партийцы смогли голосовать и выбирать руководящие органы, не боясь охранки. Ленин не меньше Мартова стремился к тому, чтобы членов комитетов избирали снизу, а не назначали сверху. С другой стороны, вера меньшевиков в революционную миссию среднего класса, вера, которую трудно было увязать с фактами, пошатнулась. На петербургских сторонников меньшевизма так сильно повлияли радикальные идеи Троцкого, что эмигрантским вождям просто пришлось смириться. Казалось, все различия между фракциями исчезли; и еще до конца года произошло их воссоединение, завершенное слиянием двух центральных комитетов. Выходило, что фанатики раскола как будто ошибались, а проповедники единства оказались правы.

Сила идей и самой личности Троцкого в те дни проявилась далеко за пределами Совета и социал-демократических партий. В 1906 году, когда революция уже пошла на убыль, Милюков так защищался от нападок справа: те, говорил он, кто сейчас обвиняет партию конституционных демократов в том, что сна не протестовала против революционных иллюзий троцкизма, просто не понимают или не помнят настроения, господствовавшего в то время среди демократической общественности. Те, продолжал Милюков, кто в 1905 году попытался бы протестовать против «иллюзий троцкизма», просто навлекли бы на себя позор. Это тем более существенно, что «демократическая общественность», о которой вспоминал Милюков, — специалисты и просвещенные коммерсанты, — непосредственно не входили в круг влияния Троцкого. Он очень редко выходил из рабочего Совета ради встречи с буржуазной публикой; но и в эти нечастые случаи он говорил с ними как представитель Совета. Описывая события 1905 года, Троцкий рассказывает, как во время ноябрьской стачки он присутствовал на важном политическом собрании в доме баронессы Икскюль фон Гильдебрандт. «Лакей ждал визитной карточки. Увы! — какая может быть визитная карточка у нелегального?.. В приемную вышли сперва студент, затем радикальный приват-доцент, редактор «солидного» журнала и, наконец, сама баронесса. По-видимому, ожидали, что «от рабочих» явится более грозная фигура». Между прочим, в тот беспокойный год Троцкий столь безупречно одевался и имел столь буржуазный вид, что шокировал некоторых своих друзей-социалистов. Как бы то ни было, собравшиеся в доме баронессы гости так и не получили удовольствия от знакомства с неотесанным демагогом-революционером. «Я назвал себя. Меня любезно пригласили войти. Приподняв портьеру, я увидел общество из 60—70 душ. На рядами расставленных стульях сидели с одной стороны прохода 30—40 офицеров, в том числе блестящие гвардейцы; с другой стороны — дамы. В переднем углу видна была группа черных сюртуков публицистики и адвокатского радикализма», светочей либерализма. Бывший марксист Петр Струве доказывал, что армия должна крепко держаться за манифест 17 октября и защищать его от нападений и справа, и слева. Слушая его выступление, Троцкий вспоминал слова, написанные Струве всего за семь лет до того: «Чем дальше на Восток Европы, тем в политическом отношении слабее, трусливее и подлее становится буржуазия». Потом пришел черед Троцкого выступить перед офицерами. Он сказал им, что рабочий класс, а вместе с ним и сама свобода, безоружен. В руках офицеров ключи к арсеналам страны. Их долг «в решительную минуту» передать эти ключи «тому, кому они принадлежат по праву, — народу»110. Наверняка эта речь внушила офицерам-гвардейцам некоторую политическую тревогу, но все-таки прозвучала для них безрассудной нелепостью. Если пирамиду самодержавия можно разрушить, то только с основания, а не с верхушки.

От баронессы он поспешил к своему рабочему столу, за которым редактировал три газеты. «Известия» Совета выходили нерегулярно и отличались наивной бравадой. Все экземпляры набирались в типографии другого, крайне правого, издания, которую для своих нужд реквизировала дружина Совета. Помимо этого, Троцкий с помощью приехавшего в Петербург Парвуса ухитрился получить в свои руки радикально либеральную «Русскую газету», которую он переделал в народный орган воинствующего социализма. Несколько позже с Парвусом и Мартовым они основали толстую, солидную газету «Начало», которая формально стала рупором меньшевизма. На самом деле в «Начале» заправлял Троцкий, так как он диктовал условия меньшевикам: газета будет пропагандировать его и Парвуса идею «перманентной революции» и не будет поддерживать отношений с конституционными демократами (либералами). В письме Аксельроду Мартов писал, что им придется согласиться на пропаганду довольно рискованной идеи, не имея возможности ее критиковать. В списке авторов «Начала» значились такие прославленные имена европейского социализма, как Виктор Адлер, Август Бебель, Карл Каутский, Роза Люксембург, Франц Меринг, Клара Цеткин. Троцкий испытал сладостное чувство мести, когда впустил на страницы «Начала» Плеханова, которого всего за год до этого «нравственно отталкивало» сотрудничество с Троцким по «Искре». Газеты Троцкого пользовались гораздо большим успехом, чем большевистская «Новая жизнь» с Лениным, Горьким, Луначарским и Богдановым во главе. Любой, кто просмотрит газетные подшивки и сравнит, не найдет в этом ничего удивительного — газета Троцкого отличалась большей живостью и остротой111. Несмотря на свое соперничество в области журналистики, политически газеты поддерживали друг