Читать книгу - "Введение в социологию музыки - Теодор В. Адорно"

действительно непримиримы. Множественность имеющихся сегодня музыкальных языков и типов самой музыкальной жизни, включая сложившиеся уровни образования, воплощает различные исторические этапы, и один исключает другой, тогда как антагонистическое общество вынуждает их существовать одновременно. Музыкальные производительные силы могут беспрепятственно развиваться лишь в отдельных сферах общества, в других же – стагнируют, в том числе психологически. Никакого качественного богатства возможностей это многообразие не предлагает, бόльшая их часть имеется только потому, что отстала в развитии. Вместо объективно обусловленной закономерности музыкальных идеалов, школ, композиционных форм и типов музыкальной жизни решающую роль играет случайно сложившееся, анархически достигнутое и сохраняющееся лишь за счет своего веса состояние абсолютно несовместимых направлений, причем вопрос о правомерности их сосуществования даже не поднимается. Музыкальная жизнь есть лишь видимость жизни. Музыка выхолащивается в ходе социальной интеграции. Ту серьезность, которой пренебрегает развлекательная музыка, эта интеграция устранила вовсе. Крайние формы, затруднительные для нормального потребителя музыкальной жизни, в социальном плане суть отчаянные попытки сохранить эту серьезность или восстановить ее; в этом плане их радикализм консервативен. И всё-таки музыкальная жизнь, будучи воплощением культуры как совокупности товаров, ранжированных согласно оценкам потребителей, ниспровергает всё, что, собственно, выражает каждый звук, стремящийся вырваться из той индустрии, в которую ввергает его музыкальная жизнь.

IX. ОБЩЕСТВЕННОЕ мнение. Критика

Вопрос об отношении общественного мнения к музыке перекликается с вопросом о функции музыки в современном обществе. То, что думают, говорят, пишут о музыке, чем ее открыто признают люди, видимо, во многом отличается от ее реальной функции, от того, что она на самом деле совершает в жизни людей, их сознании и бессознательном. Между тем функцию эту, адекватно или искаженно, общественное мнение в себя вбирает и, в свою очередь, оказывает обратное влияние, по возможности предопределяя форму функции музыки: фактическая роль музыки в значительной мере направляется господствующей идеологией. Попытки изолировать чистую непосредственность коллективного музыкального опыта от общественного мнения оставляют без внимания власть социализации, овеществленное сознание; стоит вспомнить хотя бы массовые обмороки, самые настоящие, при выходе на сцену некоторых исполнителей шлягеров, – обмороки эти вызваны работой с publicity[243], манипуляциями общественным мнением. Мои замечания относительно музыки и общественного мнения, ввиду их очевидного взаимовлияния, могут служить лишь дополнением к общеизвестному.

Согласно привычному, весьма спорному и, благодаря открытиям психоанализа, ограниченному взгляду, музыка связана с особым видом одаренности. Чтобы понимать музыку, надо будто бы быть «музыкальным»; ничего подобного поэзии или живописи не требуется. Нужно исследовать истоки самого этого взгляда. Безусловно, он фиксирует какое-то специфическое различие между искусствами, которое становится незаметным из-за подведения их под общее понятие искусства вообще. С мнимой или действительной иррациональностью музыки связывают особую одаренность – своеобразную харизму, поздний отголосок харизмы жреческой; одаренностью этой отмечен тот, кому открывается особое царство музыки. Психологические особенности восприятия музыки укрепляют эту веру: можно наблюдать психически нормальных по принятым научным критериям людей, неспособных воспринимать такие элементарные акустические различия, как различия между высоким и низким тоном, в отличие от их восприятия визуального мира, примерно совпадающего с миром эмпирических вещей; даже дальтоники видят, где темное, а где – светлое. Представление о музыкальности как об особом даре может основываться на подобных наблюдениях. Но само оно питается иррационально-психологическими, архаическими моментами. Примечательно, с какой аффектацией держатся за эту харизму или привилегию, по крайней мере держались, пока от представителей образованных сословий ожидали способности понимать музыку. Когда кто-либо ставил под сомнение привилегию музыкальности, это находили кощунственным как люди музыкальные, чувствовавшие в этом уничижение, так и немузыкальные, которые больше не могли в рамках такой культурной идеологии позволить себе отговорку, что их чем-то обделила природа. Но это указывает на противоречие в понятии музыкальности, выпестованном общественным мнением. Право на существование, сама необходимость музыки едва ли ставится под сомнение, и меньше всего там, где принцип рациональности, согласно идеологии чуждый музыке, – принцип менового общества – развился ощутимее всего. Нигде музыкальную жизнь так не поддерживают, нигде музыку как интегральную часть культуры не чествуют так явно, как в Америке – не просто стране с позитивистским мировоззрением, а стране реального позитивизма. В оперетте Эрнста Кшенека «Тяжеловес, или Честь нации» боксер, которого жена и ее любовник убедили в том, что для постановки рекорда в танцах им необходима интимная близость, говорит: «Да-да, рекорд поставить надо!» В чем-то схожей логикой руководствуются те, кто занимается музыкой, даже если совершенно не понимают, зачем это «надо». Овеществленное сознание высоко ценит то, что существует, просто потому, что оно существует. Едва ли этот разлад с самой сутью музыки как чем-то неосязаемым, чем-то, что буквально возвышается над голым наличным бытием, мог зайти дальше. Вместе с тем в этой наивности прожженных обывателей кроется потребность в самой музыке как в Другом; эту потребность не способен искоренить даже механизм самосохранения. Тем не менее всеобщая убежденность в необходимости музыки и важности ее продвижения – идеологической природы. Имплицитно поддерживая существующую культуру, к которой относится и музыка, эта убежденность платит музыке за то, что та поддерживает. Ввиду повсеместного распространения музыки, которое всё сильнее сокращает ее отрыв от повседневного существования и тем самым всё больше ее подтачивает, были бы уместны воздержание и бездействие. Эдуард Штейерман однажды верно заметил, что ничто так не вредит культуре, как забота о ней. Но аскезе мешают не только экономические интересы тех, кто продает музыку, но и жадность покупателей. Слепота общественного мнения относительно музыки мешает понять это; музыка, искусство представляют для него своего рода природное явление. Как раз тот, кто придерживается истинного содержания музыки, не столь безоговорочно убежден в ее необходимости, он, скорее, присмотрится, что это за музыка, как она появилась, где и когда. Не такой уж редкий тип сопротивления музыке, о котором я говорил в связи с дирижером и оркестром, – это не просто бунт немузыкальных людей или происки профессионалов, уставших делать что-то из обязанности, а не свободно, по доброй воле. В условиях музыкальной инфляции это taedium musicae[244] сохраняет верность самому понятию музыки. Воздержание от музыки может стать истинной ее формой. Склонность школы Шёнберга препятствовать исполнению собственных сочинений или саботировать выступление в последний момент была не такой уж экстравагантностью.

Присущее музыке сложное соотношение рациональности и иррациональности резонирует с широкой общественной тенденцией. Прогрессирующая буржуазная рациональность не так легко устраняет из жизненного процесса иррациональные моменты. Многие из них нейтрализуются, выделяются и встраиваются в отдельные области. Их не оставляют просто так без присмотра – зоны иррациональности непрестанно общественно воспроизводятся. Этого требует как давление возрастающей рационализации, которая, дабы не стать невыносимой для