Читать книгу - "Незримый фронт - В. И. Савостьянов"

стеной Заксенхаузена, в маленьком внутреннем лагере, который назывался «Арбайтскригсгефангенлагер». Нас поместили в особых бараках, отделенных от остальной территории колючей проволокой.

— Становись по пять! — крикнул на чистом русском языке небольшого роста старичок в полосатой форме, с зеленым треугольником и полотняным номером на груди. — Надо вас сосчитать, зарегистрировать.

Три тысячи новичков, в большинстве босые, без головных уборов и шинелей, целый день простояли на холоде. Старичок по имени Вилли, оказавшийся переводчиком-немцем из уголовников, не спеша составлял списки, опрашивал нас, снимал отпечатки пальцев и, наконец, выдав алюминиевые номера, приказал носить их на шее.

— Внимание! — заключил Вилли. — Каждый, кто подойдет ночью к окну, рискует получить в лоб пулю. В бараках должна быть полная тишина и спокойствие. Здесь концлагерь, а не дом для развлечений.

В бараки загнали по тысяче с лишним человек. Когда люди тесно расположились на голом полу, двери закрыли на замок. Вскоре стало душно, как в парильне. Сперва мы обрадовались этому: попали в тепло. Но тут дали себя знать мириады вшей. Все принялись чесаться, охать, стонать… Кто-то не выдержал пытки и, неистово стуча в стенку, закричал хриплым голосом:

— За что вы душите меня, за что-о?! Мне нечем кормить ваших вшей, вы сами выпили всю мою кровь! А-а-а! А-а-а!

Раздалась очередь автомата, послышались стоны раненых. С трудом мы утихомирили помешавшегося, сделали перевязки раненым и задремали только на рассвете.

В пять часов утра переводчик Вилли закричал:

— Быстро вставать и — бегом мыться! Не ждите удара в рыло!

Страшная теснота не позволяла быстро выполнить приказание, и стража пустила в ход приклады и резиновые дубинки — гуммы.

Последовала команда получать кофе. Заключенные бросились к бачку с коричневатой бурдой и отпрянули обратно: уголовник-«разливала» ошпарил их горячей жидкостью.

В сторонке, наблюдая сцену раздачи завтрака, стоял высокий, в черном кожаном пальто, в фуражке с массивной кокардой «мертвой головы», эсэсовский офицер. Дымя сигарой, он присматривался к новичкам. Пронизывающий взгляд гитлеровца скользил по невыспавшимся людям. Вдруг он сорвался с места и ударом сапога в пах свалил с ног одного из наших товарищей. Тот ударился головой об асфальт.

— Я вас приучу к порядку, — завопил эсэсовец, возвращаясь на прежнее место.

Раздача кофе кончилась. До обеда всех снова заперли в бараках. Уничтожая вшей, люди делились первыми впечатлениями от пребывания в лагере.

Александр Перегудов, проклиная эсэсовца, сказал:

— С каким удовольствием я раздробил бы голову этому черному ворону!

С этого дня кличка Черный ворон так и закрепилась за нашим новым хозяином, блокфюрером, обершарфюрером СС Вильгельмом Шубертом.

Выжить, несмотря ни на что

Прошло две недели. На работы нас не выводили, и мы продолжали париться в бараках. Болезни валили заключенных с ног. «Тиф!» — пронеслась по баракам тяжелая весть. Больных для дезинфекции посыпали известью.

Настало 7 ноября 1941 года. Выпал снег. Стекла покрылись морозными узорами. Вдруг в барак вошел переводчик Вилли и закричал:

— Внимание! Сегодня все пойдете в баню!

На изможденных лицах заключенных появились горькие улыбки: «Неужели избавимся от вшей?» Но радость сменилась тяжелым предчувствием, когда мы услышали новое приказание Вилли: «Сбросить с себя все лохмотья. Строиться во дворе голыми!» Тут в барак ввалилось несколько орднунгдинстов (заключенные, несущие в лагере «службу порядка»), с зелеными винкелями на полосатой одежде.

— A ну быстрее, свиное охвостье, — закричали они, — баня вас ждать не будет!

До бани было полкилометра. Когда мы, обнаженные, обессиленные, доплелись до нее, нас два часа продержали на улице, а потом, когда мы кое-как помылись, нас еще два часа «закаляли» на холоде, так как в бараках шла дезинфекция. После такой «закалки» стало умирать ежедневно по 40–50 человек в каждом бараке.

В один из вечеров Вилли привел к нам в барак хмурого пожилого немца с зеленым винкелем на полосатой одежде и сказал:

— Это староста вашего блока — Вилем. Слушайтесь его беспрекословно. Помощника себе он выберет сам.

— Вот ты им и будешь, — ткнул Вилем пальцем в грудь стоявшего рядом со мной младшего лейтенанта Николая Петухова. — Набери себе из этих олухов рабочую команду для наведения чистоты. Они же будут посыпать тифозных известью и выносить мертвых. Не будет порядка — сам вылетишь в трубу. Ясно?

На следующий день Вилем принес большой фанерный щит. На нем черными красками были написаны на немецком и русском языках «заповеди» для узников: «Achtung! Aufstehen!» (внимание, встать), «Mützen ab» (шапки долой), «Hinlegen!» (лечь), «Kniebeuge!» (присесть на корточки с вытянутыми руками) и т. д.

— Каждому, кто не выучит назубок всю эту азбуку, сворочу скулу! — погрозил увесистым кулаком Вилем.

К нашему удивлению, помощник Вилема Николай Петухов, испугавшись угрозы, очень скоро начал «подпевать» своему начальнику.

— Вы уж не подведите меня, ребята, — просил Петухов, — скоро Черный ворон будет проверять, как выполняете «заповеди».

Два дня в бараке шла тренировка. Вилем и Петухов по очереди командовали, а мы учились «в одно движение» снимать пилотки, одним четким ударом хлопать ими о бедра по команде «Мютцен аб!» и выполнять другие команды.

Наконец Черный ворон решил устроить новичкам «смотр», и нас выгнали во двор. Но сколько ни бился Вилем, четкого удара о бедра после пресловутого «мютцен аб» не получалось.

Шуберт вышел из терпения и принял «командование на себя».

— Мютцен ауф! Мютцен аб! — подгонял он нас и вдруг исступленно закричал: — Книбой, шмутциген швайнен![20]

Мы не сразу присели на корточки, неоднообразно вытянули руки, и это вконец разозлило нашего «фюрера». Он выхватил из рук Вилема резиновую гумму и стал хлестать ею всех подряд, потом молотить кулаками и сапогами.

Вечером в барак зашел переводчик Вилли.

— Ну как, попало вам? От Шуберта еще никто не уходил живым, — зловеще проговорил он. — Правда, есть один выход…

— Какой? — в один голос спросили несколько человек.

— Я могу помочь вам перейти в «службу порядка» лагеря. Полу́чите хороший паек, повязку на руку, хорошее обмундирование… Кто хочет, говорите?!

Все молчали. Каждый понимал, что нас подстрекают к предательству.

— Мы Родине не изменяем! — крикнул я, набравшись храбрости.

— Что, что? Кто это сказал? А ну-ка, выйди сюда. Боишься? Ну, будет еще время одуматься, и среди вас найдутся благоразумные люди.

Вилли ушел, а Перегудов пожал мне руку:

— Правильно, Михаил. Надо всем разъяснить: лучше смерть, чем предательство.

В ответ на неудавшуюся вербовку весь ноябрь нас заставляли выполнять изнурительные «гимнастические упражнения». Уменьшился и без того скудный дневной рацион. Мы стали получать 150 граммов хлеба, перемешанного с каштановыми опилками, 3/4 литра «кавы» — черной бурды из эрзац-кофе — и литр пустого лагерзуппе. Люди таяли на глазах, а