Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

им нечего есть и негде спать, вот что больше всего меня здесь поражает, ужасно видеть, как богачи днями и ночами веселятся на приемах, в то время как тысячи и тысячи людей умирают от голода…

Хотя меня очень интересует все, что касается индустрии и развития промышленности Соединенных Штатов, я нахожу, что Америка совершенно лишена чувствительности и хорошего вкуса.

Будто бы они живут в огромном, грязном и неудобном курятнике. Дома похожи на печи, в которых пекут хлеб, а весь их пресловутый комфорт – просто миф. Не знаю, может быть, я и ошибаюсь, но я говорю лишь о том, что чувствую.

Застенчивость и неприязнь к обществу гринго заставили Фриду 22 декабря на открытии выставки в Музее современного искусства держаться поближе к Ривере, несмотря на присутствие таких друзей, как Люсьен Блох и Анита Бреннер. Вернисаж был значительным общественным явлением, он собрал манхэттенскую элиту, среди которой были Джон Д. и Эбби Рокфеллеры, такой искушенный человек из мира искусства, как Фрэнк Крониншилд, и, разумеется, официальные лица администрации музея. Гости весело выпивали и болтали; блеск и бахвальство этого общества резко контрастировали с только что законченными фресками, отражающими марксистский взгляд Риверы на Мексику: «Крестьянский вождь Сапата», «Освобождение пеонов» и «Сахарный тростник» – фрески, которые изображали крестьян-батраков, угнетаемых помещиками. (Три другие панели фресок, включая «Замороженные активы», где изображался городской пролетариат, не были вовремя закончены, их выставили через несколько дней после вернисажа.) Таким же острым контрастом собравшимся господам в черных галстуках и светлых длинных вечерних платьях была Фрида Кало – смуглокожая и убийственно экзотичная в ярком наряде уроженки Теуантепека. Она спокойно расположилась здесь под покровительством своего разговорчивого мужа.

Выставка Риверы собрала восторженные отзывы критиков, ведь еще ни одна выставка музея к тому времени не собирала такого количества посетителей, как эта. К 27 января 1932 года, к дню закрытия выставки, музей посетили 56 575 человек, и глава нью-йоркских критиков по изобразительному искусству Генри Мак-Брайд описывал Риверу в «The New York Sun» как «человека, о котором больше всего говорят по эту сторону Атлантики».

Несомненно, успех выставки Риверы сделал жизнь Фриды в Нью-Йорке более привлекательной. Она встречалась со множеством людей и исследовала Манхэттен со своими новыми друзьями, радовалась неспешным ленчам и ходила в кино – предпочитая фильмы ужасов и комедии с братьями Маркс, Лорелом и Харди.

«Мы завтракали вместе с Фридой и Рейбен и много смеялись, – пишет в своем дневнике Люсьен Блох. – Затем ходили на „Франкенштейна“, которого Фрида хотела посмотреть еще раз. Тот факт, что Ривера теперь не работал до изнеможения и мог проводить больше времени с женой, сделал эти дни для нее более приятными».

«Изумительно пообедали с Диего Риверой и его женой, – пишет Люсьен и продолжает: – Фрида не может оставаться в отеле „Барбизон-Плаза“, потому что мальчик-лифтер презирает ее, видя, что она небогата. Как-то она назвала одного из них „сукин сын“ и спрашивала нас, правильно ли она выразилась».

К тому времени, когда пребывание семейства Ривера на Манхэттене подходило к концу, Фрида уже не была, как прежде, застенчивой, перестала замыкаться. Хотя Фрида все еще выражала недовольство по поводу некоторых аспектов жизни «Гринголандии», она все же включилась в активную светскую жизнь. Например, 31 марта Риверы вместе с голодными до культурной жизни ньюйоркцами отправились в пульмановском вагоне в Филадельфию, чтобы присутствовать на премьере мексиканского балета «Лошадиные силы», которым дирижировал Леопольд Стоковский. Реакция Фриды была откровенной и почти беспардонной. Через месяц или чуть позже она в письме к доктору Элоиссеру пишет о том, что не побоялась сказать и после спектакля:

«Что же касается того, что Вы спрашиваете меня о балете Карлоса Чавеса и Диего, это все оказалось отвратительной мешаниной, porqueria (дерьмом), не из-за музыки или декораций, но из-за хореографии, потому что там была толпа вялых блондинок, изображающих индианок из Теуантепека, и, когда они танцевали сандангу, они выглядели так, будто у них вместо крови свинец. В итоге – полное, абсолютное cochinada (свинство)».

10. Детройт: больница Генри Форда

Для Диего Риверы Детройт был сердцем американской индустрии, родиной американского пролетариата. И когда Уильям Валентайнер, директор Детройтского института искусств, и искусствовед Эдгар П. Ричардсон, также работающий в этом институте, встретили Риверу в Сан-Франциско и предложили ему приехать в Детройт, чтобы сделать фрески на тему современной промышленности, Ривера был в восторге. Детройтский комитет по искусству, где в то время директором был президент «Форд мотор компани» Эдсел Форд, одобрил это приглашение, и когда Форд согласился заплатить десять тысяч долларов за большие фрески, прославляющие индустрию Детройта – а особенно автомобильную промышленность, и даже конкретно «Форд мотор компани», – сделка состоялась.

В апреле 1932 года всемирно известный художник призвал своих помощников, чтобы наблюдать с ними за подготовкой стен перед началом работы над фресками. 21 апреля Диего и его жена сошли с поезда в городе, который, как чувствовал художник, самое подходящее место для создания «великой Саги о машинах и металле».

На станции их встречали Валентайнер, вице-консул Мексики, двадцать членов мексиканского культурного клуба, помощники Диего с женами и пресса. Фрида, по сообщению в «The Detroit News», была в черном шелковом платье, длинной темно-зеленой шелковой вышитой шали, в туфлях на высоких тонких каблуках, с ожерельями из тяжелого, необработанного янтаря и серьгами из нефрита. Диего на ломаном английском представил: «Ее зовут Кармен» (в то время расцветал нацизм, и ему не нравилось называть ее немецким именем). Фрида в ответ на просьбу фотографов помахать рукой «взмахнула в приветствии рукой так, будто сверкнула забавная молния», а затем спустилась по ступенькам из вагона, чтобы обняться с друзьями и передать укелеле – вещицу, которую она привезла, – в руки Клифорда Уайта. Только ему она и могла доверить эту вещь. Когда ее спросили, является ли и она художником, Фрида ответила: «Да, величайшим в мире».

Фрида и Диего тут же отправились в свое новое жилище: безликие, но удобные апартаменты с одной спальней в «Уорделле», огромном отеле, в доме № 15 по Кирби-Ист и Вудворд-авеню, как раз напротив той улицы, где располагался Детройтский институт искусств. Отель «Уорделл» называл себя «лучшим домашним адресом в Детройте». Что это означает, Риверы обнаружили спустя несколько недель – в отель не допускались евреи. «Но и у Фриды, и у меня есть еврейская кровь! – кричал Диего. – Мы уедем отсюда!» Не желая терять таких постояльцев, администрация отеля возражала: «О нет! Мы ничего подобного не имели в виду!» – и предложили понизить плату за жилье. Ривера ответил: «Независимо от того, насколько вы снизите цену, не хочу здесь оставаться, если не будет отменено ваше запрещение». Отчаянно желая