Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Лениным. Но Ленин не собирался ввязываться в «прямой идеологический диалог с либерализмом», тогда как Троцкий чувствовал необходимость постоянно противопоставлять революционный социализм либерализму. Он вступил в этот диалог тогда и будет вести его до конца жизни не потому, что он не так решительно порвал с буржуазным либерализмом, как Ленин, но отчасти потому, что лучше сознавал его притягательность. Ленин возглавлял и наставлял своих единомышленников, то есть в каком-то смысле проповедовал обращенным, тогда как Троцкий напрямую обращался к представителям либерализма, разбирал и разбивал их доводы перед большой и пока еще сомневающейся аудиторией. К тому же диалог с противником лучше всего соответствовал его темпераменту спорщика и полемическому стилю. Недаром любимой формой выражения было у него открытое письмо.

Итак, он непосредственно обращался к самым разнообразным читателям и с каждым слоем общества говорил на его языке необычайно легко и пылко. Свои инвективы против либерализма он адресовал интеллигенции и передовым рабочим. В «Открытом письме профессору П.Н. Милюкову» он говорил с ученой публикой. Вскоре после возвращения в Россию Троцкий стал писать прокламации для крестьян, которые печатал Красин за подписью ЦК. В прокламациях у Троцкого перед глазами стояли примитивные, безграмотные массы крестьян, каких он помнил с отцовской фермы, толпа, где лишь несколько человек сумеют прочитать его слова вслух, чтобы услышали остальные. Он формулировал призывы самыми простыми словами, нараспев, в ритме народного славянского сказания, с характерными припевами и повторами. И слова, и ритмический строй как будто предназначались для чтения вслух деревенским полу агитатором-полусказителем. Однако и с мужиками он говорил с той же логикой и размахом, с какими обращался к ученым оппонентам. Среди всей революционной литературы, написанной для крестьян или крестьянами, найдется совсем немного документов, если вообще найдется, которые сравнились бы по истинно народному стилю и прямоте с прокламацией, где Троцкий рассказывал крестьянам о январской резне в Петербурге. Он говорил, как «мирно и спокойно» шли рабочие к царскому дворцу, неся портреты царя, иконы и хоругви.

«Как же поступил царь? Как ответил он петербургским рабочим? Слушайте, слушайте, крестьяне, как разговаривал царь со своим народом!..

Все петербургские войска были подняты на ноги... Это русский царь снаряжался разговаривать со своими подданными...

Двести тысяч рабочих тянулись ко дворцу.

Они нарядились в свои воскресные платья, — и седовласые старцы, и юноши; жены шли рядом со своими мужьями, отцы и матери вели за руки малых детей. Это народ шел к своему царю.

Слушайте, слушайте, крестьяне! Каждое слово должно врезаться в ваши души неизгладимыми чертами.

Все улицы и заставы, по которым должны были проходить мирные рабочие, оказались заняты войсками.

Пустите нас к царю! — просили рабочие. Старики становились на колени. Просили женщины и просили дети!

Пустите нас к царю! Хотим видеть царя. Хотим изложить ему наши кровные нужды!

И тут свершилось!

Грянул пушечный залп... Кровью рабочих окрасился снег...

Рассказывайте всем и каждому, как царь поступил с петербургскими рабочими...

Помните, русские крестьяне, каждый царь русский с гордостью повторяет: я в моей стране первый дворянин и помещик...

Цари русские обратили крестьян в крепостное сословие и дарили их, как собак, своим верным слугам-чиновникам...

Крестьяне! заявляйте на сходах, что солдаты, дети народа, живущие на счет народа, не смеют стрелять в народ».

Вот такими простыми словами, ни на минуту не отпуская крестьянское воображение, он объясняет цели, которые преследует его партия, и средства, которыми она воспользуется; и переводит иностранный термин «революция» на язык народа: «Крестьяне! Нужно, чтобы этот пожар загорелся единовременно по всей России, и тогда не потушит его никакая сила. Такой всенародный пожар называется революцией!»94

А к городским рабочим он обращается уже в другой манере — например, когда они не смогли ответить на призыв партии и провести первомайскую демонстрацию: «Слушайте, товарищи. Вы устрашились царских солдат. Но вы не страшитесь отдавать ваших братьев в царскую армию, которая гибнет на великом неоплаканном кладбище в Маньчжурии... Вы не выступили всей массой вчера. Но вы выступите сегодня или завтра»95.

Небольшим шедевром революционной журналистики является совсем коротенькая заметка под заглавием «Доброго утра, петербургский дворник»96. Троцкий написал ее позднее в том же году, после того как царь в так называемом Октябрьском манифесте пообещал дать России конституцию и гражданские права. Дворники, как правило, служили политической полиции в качестве осведомителей и доносчиков; но теперь и они заразились революцией. «Петербургский дворник просыпается от полицейского кошмара, — писал Троцкий. — 13 ноября в Соляном городке собралось 2500 дворников для обсуждения своих нужд. Дворники не хотят более служить орудиями полицейского насилия». Они выдвинули свои требования и отказались подписывать благодарственный адрес царю, потому что в царском манифесте «свобода дарована, — но еще «не доказана». «На совести петербургских дворников, — продолжал Троцкий, — много грехов и преступлений. По приказу полиции они не раз и не два избивали честных рабочих и студентов... Избивая борцов за свободу, дворники закабаливали самих себя полиции. Полиция насильничала над ними, а население возненавидело их. Но настал час всеобщего пробуждения, — и петербургский дворник раскрывает глаза. Доброго утра, петербургский дворник!»

Так он говорил с каждым слоем общества, от верхов до бедняков, но всегда и только своим голосом. У русской революции никогда не было и не будет другого такого же глашатая, который владел бы таким же разнообразием интонаций и наречий.

Во время своего пребывания в Киеве Троцкий менял тайные квартиры одну за другой, кое-как скрываясь под маской отставного прапорщика Арбузова. «Прапорщик» имел вид респектабельный, даже элегантный; но он вел поразительно занятую жизнь, принимал странных посетителей, часами просиживал с ними взаперти или корпел над стопками газет, книг и рукописей. Некоторых хозяев это пугало, и Троцкому приходилось переезжать. Другие прятали его смело и доброжелательно. В «Моей жизни» он рассказывает, как, притворяясь пациентом, он приютился в глазной больнице. Дежурный врач и несколько его помощников были в курсе дела. Ничего не подозревающая сестра заботливо и добросовестно боролась с чудным пациентом, заставляя его принимать глазные капли и ножные ванны, и уговаривала отложить книги и перо.

В Петербурге Красин нашел ему жилье в доме полковника Литкенса, старшего врача императорского артиллерийского училища, где Красин к тому же устроил явочную квартиру для членов подпольной организации. Сыновья полковника участвовали в тайной работе, а сам полковник принадлежал к «сочувствующим». В его доме Троцкий и Седова жили под именем Викентьевы, на время спрятавшись от глаз охранки. Однако на первомайской демонстрации Седову арестовали; и внедренный к подпольщикам провокатор напал на след Троцкого. Троцкий поспешно уехал в Финляндию, которая тогда входила в состав Российской империи, но пользовалась гораздо большей свободой, чем Россия.