Читать книгу - "Генерал невидимого фронта. Он был одним из главных героев холодной войны - Владимир Николаевич Снегирев"

— А то расслабились мы с вами, Борис Александрович, темп потеряли. Теперь будем наверстывать.

Я предложил ему завершить к февралю наши беседы, чтобы затем взять отпуск и завершить работу над книгой. Он согласился.

— А ты Шебаршину говорил об этой публикации, — спросил он, зная про мою дружбу с Леонидом Владимировичем.

— Говорил, но газету еще не показывал. Завтра завезу — и ему, и Черкашину. Таков этот мир, Борис Александрович. В нем не читают газеты и книги, а только смотрят телевизор. Все изменилось. Так что зря вы волновались по поводу своих острых высказываний. Никому ни до чего нет дела.

— Да погоди ты, — пытался он хмурить брови, нервно закуривая сигарету. — Ты же ничего не знаешь. А я знаю.

— Ну что вы, например, знаете?

— Я знаю, что в Ассоциации ветеранов разведки пальцем грозили, дескать, что это себе позволяет Соломатин? Не всем моя принципиальность и теперь, как видишь, нравится.

— Но мы же с вами условились о наших правилах, так? Наши правила предусматривают, что никаких сведений, способных нанести вред родной стране, государству нашему и ведомству вашему, вы не выдаете, так? Вы их и не выдали. А я у вас их не выпытываю. Чего же бояться? Гнева вашего ведомства? Да любое ведомство устроено так, что веками хранит свои тайны, которые давным-давно тайнами не являются. Про ваше ведомство сотни перебежчиков все уже врагу рассказали. Тома книг за океаном вышли. А вы все дрожите. Секреты, секреты… Да грош цена этим вашим тайнам.

— Нет, — еще больше суровел генерал. — Это для тебя наше ведомство ничего не значит. А я ему всем обязан. И я не намерен нарушать существующие правила.

— Ну и хорошо, генерал. Не нарушайте. А теперь-ка давайте лучше перейдем к делу.

…Но особого разговора у нас в тот день не вышло, Соломатину трудно давались слова. Он то и дело впадал в глубокую задумчивость. Однако про сигарету не забывал.

Вспомнили о том, как встречали Новый год в советских посольствах, посудачили о том о сем. Уже прощаясь, я уточнил, чем занималась в командировках Вера Михайловна? Выполняла ли она какие-то поручения по оперативной линии?

— Разве только в Индии мне как-то помогла. А так — сидела в резидентуре на прослушивании линий связи. Язык знала в совершенстве, поэтому привлекали ее контролировать эфир. Иногда вылавливала кое-что. В Риме однажды приносит мне запись разговора между американцем и, видимо, штаб-квартирой НАТО в Брюсселе. Речь шла обо мне: абоненты обсуждали, как бы к русскому резиденту подходы найти? Я запросил Центр: «Может, мне помелькать на приемах, подставиться под этих ребят?» Но получил ответ, что этого делать не следует. Перестраховались, как обычно.

Затем я вяло уже в который раз пытался разговорить Б.А. насчет второго агента, завербованного им в Риме, но он по-прежнему твердо держался выбранной линии: «Ничего не скажу. Это пока секрет».

На том и расстались.

* * *

Очередная наша встреча, намеченная на пятницу, сорвалась. Когда я позвонил, чтобы подтвердить свой визит, Б.А., как мне показалось, с трудом добрел до трубки и прошелестел слабым голосом: «Давай отложим до понедельника». Я понял, что состояние его стало хуже. Правда, на всякий случай спросил, стал ли он читать расшифровку наших бесед, оставленную ему несколько дней назад с пожеланием вносить правку и дополнения? «Нет, — огорченно признался генерал. — Сил не было».

Сегодня он показался мне еще более изможденным. Лицо осунулось до последней степени. Кожа обтягивает кости, нос заострился. И настроение у него грустное. А чего радоваться? Генерал сказал, что все последние дни он очень слаб, только лежит, дремлет. Никакой работы делать не в состоянии — ни читать, ни писать. Я по обыкновению стал на него легонько наезжать: «Не расслабляться, Борис Александрович, не падать духом, работать…» Ну, думаю, сейчас он меня пошлет куда подальше. Нет, он согласился: надо работать, вот сегодня стало полегче, и он возьмется, он обязательно прочтет текст бесед, все сделает… Б.А. словно извинялся передо мной. Вот же сильный человек! Какой характер! Боец!

Все последние дни я разбирал свой архив по разведке — немыслимую груду газетных и журнальных вырезок с публикациями, собранную за пятнадцать лет. Их многие сотни. Разбирал, сортировал, просматривал. И кое-что отложил для наших бесед.

Мы сели за стол. Я достал первую статью: в ней речь шла о бегстве на Запад сотрудника КГБ Сергея Илларионова, который служил под прикрытием вице-консула в Генуе. Он якобы выдал американцам целую агентурную сеть, в которую входили видные итальянские промышленники и даже два генерала из структур НАТО.

— Вы что-нибудь об этом знаете?

— Илларионов? Да, был такой. По-моему, его первая командировка совпала с моим пребыванием на посту резидента в Риме. Сын работника международного отдела ЦК. Вот видишь, как оно было: отец поучал наших командированных, как себя вести за границей, а сын в это время торговал секретами.

Далее я извлек из своей папки статью Валентина Королева — бывшего подполковника Второй службы УКГБ по Москве и Московской области (контрразведка). Он там сильно ругал внешнюю разведку, писал о том, что «в лесу» процветали блат, протекции, что карьеру делали исключительно «дети аппарата» и что именно на них безошибочно выходили со своими вербовочными предложениями западные спецслужбы. Вот по поводу этих самых «вербовочных предложений» у меня и был вопрос:

— Скажите, генерал, это правда, что если сотрудник разведки доложит о вербовочном подходе к нему, то он будет немедленно отозван на родину? Вот Королев это утверждает. Наш будет отозван, а американца в подобной же ситуации, напротив, наградят.

— Это довольно распространенный миф. Ничего подобного я лично не помню.

— Откуда же ноги растут?

— Может быть, в послевоенные годы такие случаи имели место, вот и пошла гулять молва.

— Значит, не отзывали?

— Очень редко. Ведь мы же понимали, что, возможно, противник как раз и добивается именно такой реакции. Или наш работник клюнет на вербовочное предложение, или его начальство уберет из страны.

…Помолчали. Грустно как-то складывался сегодняшний разговор. Плохое настроение было у Б.А. Он вдруг вспомнил внука Егора, стал жаловаться, что в его характере не хватает бойцовских качеств.

— Вот, гордится, что лучший конферансье в школе. Нашел, чем хвастать. Однажды сказал: может, мне в театральный поступать?

— Ну если способности есть, то пусть идет в театральный.

— Да разве это образование? Нет, сначала выучиться надо, а потом уже в театр идти. Эх, — горестно вздохнул Б.А. — А я ведь только