Читать книгу - "Генерал невидимого фронта. Он был одним из главных героев холодной войны - Владимир Николаевич Снегирев"

командируемый офицер — просто образец. А ведь речь идет об обычных людях, которые при имеющихся достоинствах не лишены каких-то недостатков.

Что происходит далее. По возвращении из командировки сотрудник (если он не входит в ту примерно треть оперативников, которые добиваются заметных результатов) получает в Центре характеристику, где указывается ряд его недостатков, помешавших решить поставленные задачи. Затем, после двух-трех лет работы в Москве, он вновь едет в загранкомандировку, и опять при выезде ему дают блестящую характеристику.

Я допускаю, что такой формальный подход еще может быть простителен, когда речь идет о гражданских специалистах. Но в нашем случае, если мы говорим о спецконтингенте, о тех людях, которые являются секретоносителями, сотрудниками спецслужб, любой формализм может обернуться большой трагедией.

В своей записке я также предлагал воспользоваться опытом ООН, где при составлении характеристики на сотрудника пользовались обширным опросником. Это был, как мне показалось, сгусток интернационального опыта в кадровых делах.

Я также предлагал сильнее подчеркивать принадлежность разведки к вооруженным силам. Речь, конечно, шла не о том, чтобы «осолдафонить» Ясенево, а о том, чтобы офицеры всегда помнили о дисциплине и огромной ответственности. Там у меня даже была такая фраза: «Нельзя допускать, чтобы об этой принадлежности вспоминали только в дни получения зарплаты (прибавка денег за воинское звание)».

Один из пунктов записки содержал предложение ввести в ритуал разведки принятие торжественной клятвы перед выездом на работу в резидентуру. На мой взгляд, воинская присяга не могла заменить такой клятвы, как она не заменяла определенного ритуала при заступлении ракетчиков на боевое дежурство или при выходе пограничников на охрану гос-границы.

— И как же отреагировало руководство на ваши инициативы?

— Как и положено типичному застойному аппарату. В целом одобрило и положило мою записку «под сукно». Наступали годы, когда уже ничего и никого не волновало. И потом ты ведь сам несколько раз говорил о блатных, которые были в наших рядах. Они-то уж, точно, никак не вписывались в те схемы, которые я предлагал.

Мои идеи были рассчитаны на работу структуры, где все звенья — от самых высших до низовых — построены на принципах ответственности, честности, высокого профессионализма. А такого, наверное, никогда и нигде не будет.

— У меня еще вопрос в этой связи о внутренней контрразведке. Было же «в лесу» специальное управление «К», призванное выявлять предателей в собственных рядах, а также проникать в спецслужбы противника. Насчет проникновения мало что известно… Там, видимо, особых успехов нет, если не считать инициативников типа Эймса и Хансена. А вот что касается слежки за своими, то, как я слышал, контрразведка на этом поприще сильно преуспела. Офицеров, работавших по линии «К», боялись и сторонились. Стукачи…

— В чем-то ты прав. Должен это признать. А знаешь, почему их не любили? Очень часто на этом направлении оказывались малокомпетентные, зато очень амбициозные сотрудники. Гонору в них было много, и страха умели нагнать — даже на некоторых резидентов. А проку — мало. Следили и докладывали в Центр, кто сколько выпил, кто за кем волочится, а реальных предателей, двойных агентов упускали. Примеров могу привести сколько угодно. Да ты и сам знаешь.

Как раз в той своей записке насчет кадров я предлагал изменить подход к формированию этого важного подразделения: туда следовало направлять самых кристально честных и авторитетных людей. А им, в свою очередь, не за «бытовухой» следить, а работать по проникновению в спецслужбы.

— А как вы относились к участию женщин в развед-работе?

— У нас женщин на оперативных участках при мне не было. Американцы, насколько я знаю, к этому относились по-другому. У них представительницы слабого пола даже резидентами были, правда, во второстепенных странах Африки и Карибского бассейна. В аналитической работе их тоже активно использовали — особенно по части контрразведки. Известный факт: именно женщина, сотрудник спецгруппы в ЦРУ, вышла на след Эймса, нашего «крота» в ЦРУ.

Тут я тебе еще хочу сказать, что напрасно после войны наша разведка отказалась от привлечения евреев к закордонной работе. Посмотри, у кого в 1930-е годы были самые лучшие результаты по вербовкам, по созданию агентурных сетей? У евреев! А при мне в Ясенево ни одного не осталось. Вернее, один был, в информационно-аналитическом управлении, так его всем показывали словно музейный экспонат.

Они как раз умели работать творчески, остро, могли пойти на риск. А в нашем деле без риска никак. Возможно, я повторяюсь, но, к сожалению, в последнее время явно наметилась тенденция к излишней осторожности, отсутствию инициативы, перестраховке. Резиденты и шага не сделают без согласования с Центром. Нет никаких мер морального и материального поощрения за инициативу, разумный риск. Люди годами сидят за границей без всяких результатов, зато исправно получают и очередные звания, и должности.

* * *

Сегодня у генерала было явно хорошее настроение. Ему определенно понравился текст большого интервью, которое я подготовил для «Российской газеты» и три дня назад оставил ему для согласования и визирования.

— Да, — подтвердил он, едва мы поздоровались. — Это можно печатать. Я там кое-что исправил, но в целом нормально. Мы с тобой хорошо поработали.

— Из ваших уст такое не часто услышишь. Прямо как награда.

Мы впервые уселись с ним на кухне, где было посветлее, стали смотреть правку. В общем, там все (или почти все) было по делу.

Сегодня моим союзником неожиданно стала Вера Михайловна, которая, заглянув к нам на кухню, спросила: «Ну что, Володенька, сильно вас Боря мучает? Я прочла интервью, мне там все понравилось».

— Борис Александрович, — спросил я между делом, — а что это за любимое выражение у вас такое было — «еб…на лошадь»? Это откуда?

Он обрадовался, разулыбался.

— Ты откуда знаешь? Саша С. сказал? Это с войны еще.

Большое интервью в «Российской газете» было опубликовано под заголовком «Ошибка резидента». Генерал перед этим очень волновался: как общественность воспримет его откровения? Когда газета вышла в свет, Б.А. вначале не мог поверить в то, что небеса не разверзлись. Никто не звонил, не хвалил и не ругал. Жизнь стала совсем другой: газеты не читают, а если и читают, то по диагонали. Никому ничего не интересно.

Произошло и еще одно событие, участником которого я мог бы стать, но не получилось из-за командировок. В субботу 13 декабря Борис Александрович и Вера Михайловна собирали гостей, чтобы отпраздновать свою «золотую свадьбу». Б.А. искренне огорчился, когда узнал о моей командировке: «Я же тебя еще когда предупредил». Да и я огорчился тоже. Все-таки за эти месяцы мы сильно сблизились, да и не так много у генерала осталось друзей.