Читать книгу - "Генерал невидимого фронта. Он был одним из главных героев холодной войны - Владимир Николаевич Снегирев"

— Не считаете ли вы, что в те уже почти забытые годы, когда мы с американцами душили друг друга в объятиях, надо было бы и разведкам покаяться во взаимных грехах? Скажем, вспомнить, как дурили друг друга, проводя так называемые «тайные операции».

— Ты знаешь, я и сам неоднократно думал об этом. Конечно, было бы хорошо войти в новый период истории, очистившись от прежних грехов. Наш главный противник в этом смысле много наследил. К примеру, обывателям долго вколачивали в головы мысль о том, что именно СССР был покровителем международного терроризма. Никаких доказательств при этом не приводили, да их и не существовало. Взять ту же Италию. «Советский» и «болгарский» след в покушении на папу римского, мифическая связь нашей разведки с «красными бригадами». В 1981 году, сразу после покушения на Рейгана, тогдашний директор ЦРУ Кейси дал указание серьезно разобраться с вопросом о возможной причастности советских спецслужб к этому инциденту и международному терроризму в целом.

Было в чем повиниться и нам. Но только на взаимной основе. Сам понимаешь, теперь это уже не актуально. Утопия.

* * *

Заехав на Красную Пресню, чтобы отдать генералу фотографии, сделанные на даче, я застал его в плохом настроении.

— Резко теряю зрение, — объяснил он, закуривая сигарету. — Левый глаз вообще ничего не видит, а правый видит едва-едва. Недавно обратился к самому лучшему специалисту, 2000 рублей ему заплатил. Он меня обследовал, и что ты думаешь? Никаких шансов! Я-то думал, что хрусталик там можно заменить и тогда что-то улучшится. Нет! Не берется. Наверное, не уверен в успехе, вот и не берется. Плохо дело, — подытожил Б.А. — Пора, видно, туда, — он показал глазами на потолок. — Да вот не берет что-то.

Я, как обычно, стал его утешать. «Нельзя киснуть. Надо Егора выучить в институте, а потом еще его на работу устроить. Это ваш крест».

По поводу внука генерал по обыкновению поворчал и попросил меня тоже подумать, как ему помочь. Он напомнил, что с 1 сентября я обещал ему возобновить подписку на «Российскую газету». Мы еще поговорили об агрессивной сущности американского империализма и империализма вообще (в том числе советского) и распрощались.

А вечером он мне позвонил домой.

— Ты со своим другом сегодня разговаривал?

— Это с кем же?

— Ну с Аушевым, — сразу стал кипятиться генерал. — Ты ему звонил?

— Нет, — признался я. — Не звонил.

— А ты позвони.

Я задумался. Конечно, в его словах был резон. Утром террористы захватили школу в Беслане, вести оттуда приходили очень плохие. Никто не понимал, что надо делать и как спасать детей. Но почему я не позвонил Руслану Аушеву? Я помнил о том, как власть отнеслась к его порыву спасти заложников на Дубровке два года назад. В чем только его не обвиняли тогда… И что пиаром занимался, и что своих вайнахов пытался выгородить. Нет, не лежала у меня душа звонить Руслану. Однако генерал был непреклонен:

— Позвони! — тоном приказа велел он. — Даже если он спасет хоть одного человека, уже и это ему зачтется. Только он и сможет сделать там что-то путное.

— Хорошо, — вяло сказал я, — подумаю.

— Нет, так не годится. Сейчас же позвони. И постарайся убедить его в том, что надо немедленно ехать. Пусть все бросит и едет.

«Легко ему командовать», — с некоторым раздражением подумал я, кладя трубку. Но все же после некоторых раздумий набрал телефон Аушева:

— Руслан, тебе надо быть там.

— Нет, я не поеду. Бесполезно все это. Пусть они сами расхлебывают — те, кто заварил эту кашу.

— Руслан, надо ехать. Забудь про обиды. Надо спасать детей. Только ты сможешь что-то сделать.

— Ну хорошо, поеду я, зайду в эту школу. А потом они (он имел в виду чиновников и продажных журналистов. — В. С.) опять все переврут. Скажут, что я сделал это в целях саморекламы. Или еще что-нибудь придумают в том же духе. Вспомни «Норд-Ост».

Я помнил. Хорошо помнил о том, как с подачи трусливых и анонимных подлецов пресса травила моего друга. Но я почувствовал, что рано класть трубку. Что он и сам хочет этого разговора.

— Скажи, а к тебе кто-нибудь обращался из официальных лиц с просьбой поехать туда?

— Никто. За весь день никто не позвонил. Ты первый, но ты не официальное лицо.

— Странно. Они там совсем сдурели, что ли?

— Ты же все сам понимаешь, о чем говорить.

Да, я понимал. Я понимал, что, как всегда, начальники разных уровней думают не о том, как спасти детей, а о том, как спасти собственные шкуры.

Мы еще какое-то время поговорили, а прощаясь, я сказал:

— Все равно завтра ты будешь там, я уверен.

Он промолчал.

Так и случилось. На следующий день рано утром он уже был в воздухе на пути к Беслану. Оказывается, сразу после нашего разговора ему позвонил один крупный чин из ФСБ, а затем Шойгу, оба они просили подключиться к операции по спасению. Уговаривать Руслана, как я и предполагал, не пришлось. Спозаранку он вылетел из аэропорта «Внуково-3» и вскоре был на месте.

А уже днем все телеканалы и агентства сообщили о том, что Руслану удалось вывести из школы двадцать шесть женщин с грудными детьми.

— Даже если бы он спас только одного ребенка, то уже стоило бы ехать, — скупо прокомментировал мне все это спустя неделю Борис Александрович Соломатин.

И ведь это правда, что тут еще скажешь.

* * *

— Скажите, генерал, а вам по ночам кошмары не снятся? Ведь ваша работа была часто связана с греховными делами.

— Нет, не снятся, — отрубил он. — Я, чтобы ты знал, вообще не помню своих снов.

— А не странно ли это? Ведь, если начистоту, сколько людей вы сгубили… Уокер и его подручные сидят в тюрьме. И будут сидеть там пожизненно. Соутер покончил жизнь самоубийством. Наверное, это еще не полный список, а?

— Ну вот, еще один борец за права человека нашелся. Ты мне сейчас напоминаешь этих наших юродивых…

— Либералов, что ли?

— Вот-вот.

— Но ведь по сути-то я прав. Зачем вы уходите от ответа?

Он закурил. Долго смотрел в окно на сизую от копоти Красную Пресню.

— Если встать на абстрактно-объективистские позиции, то, может быть, ты и прав. Но, как известно, реальная, а не выдуманная жизнь — это борьба, и часто весьма суровая. Или ты, или тебя. Так сложилось, что я оказался на переднем крае той борьбы, которая шла много десятилетий. Причем из «горячей» войны сразу, почти без перерыва,