Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

я видел, как расширяется его грудь под комбинезоном и накинутым сверху ватником.

— Ты же способен только на это, да? — проговорил я холодно. — Тебе же от этого станет легче. Разве нет? Так давай. Стреляй.

Алексей быстро-быстро заморгал. И принялся так медленно поднимать наган, будто бы тот весил не меньше центнера.

— Найн… — пробормотал Фогель, уставившись в ствол револьвера. — Нихт шиссен…

Голос его дрожал.

Когда Корнев взвел курок, немец опустил голову.

Секунды потянулись так медленно, будто время превратилось в почти осязаемое, похожее на воду вещество.

Корнев стоял над Фогелем. Черный, поблескивающий в лунном свете ствол нагана ходил ходуном. Немец согнулся, стоя на коленях. Втянул голову в плечи.

Вдруг дыхание Алексея участилось так, будто держать немца на мушке стоило наводчику неимоверных усилий.

А потом наган пошел вниз.

Немец немедленно расслабился, когда увидел это, он задрал голову, ловя ртом воздух.

— Я… Я не могу… — выдохнул Алеша. — Сука… Падла…

Он хлопнул себя по лбу. Раз, другой. Шлемофон слетел с его головы.

— Не могу… Я даже этого сукина сына не могу пристрелить… — почти простонал Корнев, молотя себя по лбу.

Наконец он согнулся без сил. Оперся о колени так, будто только что пробежал целый марафон.

— Я не могу даже этого… я…

— Да, — тихо сказал я. — Не можешь.

— Я никчемная сволочь… Я…

— Нет, Алексей, — качнул я головой. — Ты не сволочь. И ты не никчемный.

Корнев вдруг поднял на меня взгляд.

— Что?

— Просто ты не убийца, — негромко сказал я. — Вот и все.

Он молчал, уставившись на меня круглыми от удивления глазами.

— Ты зол не на него, — я указал на Фогеля. — А на себя.

Корнев снова сглотнул. Открыл рот, словно бы не зная — молчать ему или же стоит хоть что-то сказать.

— Так зол, — продолжал я, — что даже не заметил, что уберег от смерти целый экипаж, когда Седого контузило. И не только наш, но и экипажи тех танков, что шли за нами.

Корнев нахмурился непонимающе.

— Ты был ранен, — продолжил я, — но смог взять себя в руки и драться дальше. Вот кто ты такой, Алексей. Ты — солдат.

Алексей медленно выпрямился. Без единого слова глянул сначала на свой наган. Потом на все еще перепуганного Фогеля, сидевшего перед ним на коленях.

А затем Корнев просто взял и убрал револьвер в карман своего комбинезона.

— Ладно, — сказал он не сразу. — Пойдем отсюда. Я уже до косточек весь промерз. Сил никаких нету.

Я не ответил ему. Только кивнул.

И когда хотел уже приказать немцу подняться, за спиной Корнева раздался злой, командирский голос Седого:

— Стоять! Всем стоять на месте!

Корнев резко обернулся. Я тоже глянул на возникших из темноты старлея и Лобова.

— Вы что тут, мать вашу, устроили⁈

Никто не успел ответить Громову.

Все потому, что немец, секунду назад стоявший на коленях, вдруг вскочил, намереваясь бежать куда-то в темноту.

Корнев этого даже не увидел, уставившись на Седого. Седой и Лобов не поняли, решив, видимо, что мы хотим расстрелять языка.

Реагировать пришлось мне.

Не успел фриц вырвать левую ногу из глубокого снега, чтобы убежать, как я оказался рядом и пнул его по правой — опорной.

Шаг немца сбился, он запутался в собственных ногах и грохнулся в снег, пробив телом оледенелый наст.

Я кинулся сверху, наваливаясь Фогелю коленями на спину и хватая его за одежду.

Только сейчас Корнев обернулся и понял, в чем дело. А потом на удивление быстро бросился следом, хватая фрица за шинель.

Фогель замычал от боли, когда мы грубо принялись тянуть его вверх, заставляя встать.

Он было рванулся, пытаясь выкрутиться из наших рук, но я подоспел и тут — коротко, быстро ударил его поддых. Тычок получился несильным, зато очень точным.

Немец согнулся, когда я пробил ему солнечное сплетение. Дыхание его сбилось, он захрипел. Принялся издавать такие звуки, будто его сейчас вырвет.

— А ну… А ну вставай, падла… — зло протянул Корнев, вцепившись фрицу в одежду на спине и тем самым заставляя его выпрямиться.

Наблюдающий за этим Седой просто стоял на месте, будто бы даже и не помышляя вмешиваться. Взгляд его, однако, оставался холодным и колким, словно острые льдинки, способные легко войти под кожу.

Мрачный как туча Лобов застыл рядом, вооруженный готовым к бою ППШ.

Я мрачно заглянул в глаза старлею. Уж не знаю, собирался ли он прямо сейчас чинить разборки или нет, но все же командир танка благоразумно не стал этого делать.

— Давайте его в танк, живо, — бросил он строго.

С этими словами он было обернулся и сделал такое движение, будто собрался первым идти к танку. И все же с места он сдвинулся не сразу. Седой немного повернулся и громким, хрипловатым голосом выдал:

— А потом ко мне на разговор. Оба.

* * *

Он чувствовал боль. Живот и грудь Фогеля до сих пор ныли от точного удара в солнечное сплетение, которым его наградил тот молодой танкист. Гауптман чувствовал, как при каждом неудачном, хоть и мимолетном движении что-то внутри остро покалывает. Казалось, органы все еще не успокоились после болезненного тычка.

Пять минут назад его грубо притащили к танку и засунули на прежнее место — сидение радиста под броней.

Кошмар кончился.

Фогель никогда не боялся боя. Да, испытывал нервозность, чувствовал, как адреналин бушует в висках, но всегда, каждый раз, когда тяжелые советские танки шли на его позиции, ему удавалось унимать это чувство.

И теперь гауптман понимал, что ошибся, когда решил, будто с точно такой же простотой он сможет унять и страх смерти, если когда-то настанет такой момент.

Испугался он страшно. Сейчас ему казалось, что никогда в жизни он не испытывал такого ужаса, который испытал совсем недавно, стоя там, на коленях, перед танкистом, желающим застрелить его, как какого-то грязного недочеловека.

Однако, когда его посадили обратно в танк, когда приставили охрану, а командир советских танкистов увел мехвода и того, второго, на разговор, Фогель умудрился успокоить эти эмоции.

Вот только на смену им пришли другие.

Это был стыд. Неумолимый стыд за то, что им, Фогелем, только что воспользовался молодой мехвод, чтобы вразумить того, второго танкиста.

Это было унизительно. Ужасно унизительно. Сейчас, когда опасность была позади, Фогель подумал, что лучше бы,