Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

наверное, умер от советской пули, чем стал психологическим орудием в руках этого странного, не по возрасту находчивого мальчишки-наводчика.

Фогель не раз и не два сталкивался с солдатами-пехотинцами, испытывавшими глубокие душевные переживания относительно того, что им приходилось… «Делать». Именно это слово пришло Фогелю на ум первым, однако он быстро заменил его на другое. На слово «Видеть». Приходилось «видеть» на оккупированной территории.

И как офицер, он знал, как именно вести себя с младшими по званию, чтобы вернуть их в строй.

Сейчас же Фогель сам стал орудием в руках молодого мехвода, который провел такую экстравагантную, но, как оказалось, действенную процедуру со своим товарищем.

И именно это и было унизительно.

Осознание этого унижения вмиг смешалось с этими позорными новостями, что он узнал от того странного, молодого мехвода. И все это разом превратилось в неприятную, царапающую нутро ненависть. Ненависть к этому странному молодому мальчишке с не по возрасту холодным взглядом и голосом.

Да. Он его не наводил. Сидел на месте радиста, словно забившийся в углу зверь, и ненавидел. Ненавидел тихой, отчаянной, бессильной ненавистью.

Остальной экипаж остался в танке. Фогель не видел, чем они занимались. Да и, собственно говоря, ему было совершенно безразлично все, что происходило вокруг.

Были безразличны их дела, их проблемы, их разговоры.

По крайней мере до того самого момента, пока он не разобрал в их речи слова, которые заставили его внутренне вздрогнуть.

— Ну че ты, фриц? Намяли тебе бока? — спросил вдруг русский, сидевший на месте мехвода. Фогель подумал, что, кажется, он был радистом.

Конечно же, Фогель ему не ответил. Он даже не глянул в его сторону, затравленно опустив взгляд.

— Молчишь? Значит намяли, — засопел радист. — Правильно. Нечего убегать, когда тебя ссать выводят.

— А что там… Ну… В посадке случилось, раз командир Бронина с Корневым увел? — прозвучал вдруг моложавый, почти мальчишеский голос другого русского. Насколько Фогель знал — помощника заряжающего.

— Не твоего это ума дело, — низко, грубо промычал другой танкист. Этот был заряжающим. — Меньше знаешь, крепче спишь. Дай вон лучше девчонке сухаря.

— Мда… Дела… — вздохнул радист. — Слышь, мужики? А вы, кстати, в курсе, кого мы имели честь взять в плен?

— Фашистскую сволочь? — промычал заряжающий.

— Ага. И это тоже. А еще?

— И все.

— Пф… Ну ты Лобов, чудак-человек, — рассмеялся радист. — Это ж брат того снайпера! Сылахил? Ну того, по которому мы из немецкого танка стреляли. Представляете?

На этих словах-то Фогель внутренне и вздрогнул.

«Бог мой… — подумал он. — Как? Как так может быть?»

Он даже хотел было повернуться, чтобы заглянуть в глаза радисту, взглянуть, чтобы попытаться разглядеть в них правду — действительно ли это те самые «сумасшедшие русские», о которых ему рассказывали несколько дней назад? Или же… Или же это снова какая-то хитрая уловка большевиков?

Однако сделать он этого не решился. Лишь сильнее втянул голову в плечи, стараясь глубже закутаться в воротник своей шинели.

— Да ладно? — русский с бычьим голосом даже хмыкнул.

— Ну. Вот так тесен мир, Трофим! Вот так тесен мир! Вчера Витька наш Бронин притаскивает в лагерь снайпера, а сегодня его братца берет. Вот так номер. Кому расскажешь, не поверит!

«Виктор Бронин». Фогель быстро распознал это имя. Он не раз за эти долгие часы слышал это имя. И знал, что так зовут мехвода их танка.

«Неужели, — подумал он, — неужели этот мальчишка смог пленить Курта? Нет… Этого просто не может быть… Я отказываюсь в это верить».

— Ну брат и брат. Ему ж лучше, — уже без смешка в голосе сказал заряжающий. — Будет с кем в плену поговорить.

— Будет, — рассмеялся радист. — Еще как будет.

И пусть умом Фогель отказывался поверить в то, что именно тот мальчишка смог одолеть его брата. Однако где-то на краю сознания всплывали вспышки воспоминаний о мехводе. Гауптман хорошо запомнил его тяжелый, хладнокровный взгляд.

Его холодный голос. И вместе с этими воспоминаниями приходило смутное осознание того, что слова русских — правда. Что мальчишка каким-то необъяснимым образом действительно мог победить и пленить Курта.

«Вы ошибаетесь, унтерменши, — пришла в голову Фогеля мрачная мысль. — Мне не придется ни с кем разговаривать в вашем штабе. Не придется, потому что я погибну еще до утра. Погибну, но заберу с собой хотя бы этого мальчишку-мехвода».

Глава 17

— В общем… — замялся Корнев, пытаясь выдавить из себя последние слова своего рассказа, — в общем вот так все и было. Виноват, товарищ старший лейтенант. Готов принять любое наказание за свои необдуманные действия.

Ночь была тихой. Даже слишком. Боевые действия, еще недавно гремящие где-то впереди, сошли на нет. Лишь какой-то бездомный пес выл где-то далеко за посадкой.

Луна, висевшая на темно-синем, блестящем от звезд небе, спокойно изливала свой призрачный свет на окружающую действительность. Он отражался от плотного, застелившего землю снега. Делал ночь светлой и как будто бы спокойной.

Мы стояли над вырытым нами капониром, за высокой башней КВ-2, которая, замаскированная еловыми ветками и сетью, походила теперь на большой навал берлоги, принадлежащий какому-то неестественно огромному медведю.

Седой, выслушав историю Корнева, стоял без всякого движения. Он походил на безжизненный ледяной истукан, на чьем холодном лице будто бы не может быть никакого другого выражения, кроме немого вечного укора. То, что это все еще человек, можно было определить лишь по одному признаку — теплому пару, выбивающемуся из ноздрей старлея при каждом выдохе.

— Значит, — выдал наконец Седой, — стрелять ты его больше не хочешь. А, Корнев?

— Никак нет, — не сразу и с каким-то сокрушенным выдохом сказал Алексей. — Не хочу.

Потом он робко покосился на меня. Пробурчал, направив взгляд в снег под ногами:

— Сам не знаю, что на меня нашло в последние дни. Иногда… Иногда все бывает, как в тумане.

Я молчал, не проронив за весь разговор ни слова. В этом просто не было смысла. Я просто слышал тихую, очень виноватую исповедь Корнева и видел, как с каждым туго выходившим из него словом на лице наводчика все сильнее и сильнее проявляется горькое, сдавливающее горло облегчение.

Хоть и болезненное, но оно все же оставалось тем, чем было на самом деле — облегчением.

— Ну хорошо, — хрипловато сказал Седой. — Значит так, сержант