Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

намертво стянул его руки в запястьях. — Мой руки… они есть связать. Данн… как я могу?

— Ничего, — я равнодушно хмыкнул, не опуская оружия. — Справишься как-нибудь. Не барин. Живее давай, время не ждет.

Немецкий офицер злобно, брезгливо наморщил нос под своей заиндевевшей суконной шапкой. Потом он немного растерянно потоптался на месте, увязая в сугробе. Затем принялся неуклюже извиваться всем телом и судорожно возиться со штанами связанными пальцами.

Работа давалась ему с огромным трудом. Он тяжело, прерывисто дышал, шуршал собственной одеждой и неуклюже топтался на месте.

Я же был начеку. Не исключено, что сукин сын тянет время, раздумывая сбежать. Конечно же, уйти бы я ему не дал. Темнота, пересеченная местность и глубокий снег не позволили бы фашисту быстро скрыться в лесу. И все же никогда не стоит недооценивать глупость отчаявшегося человека.

Тем не менее, немец наконец справился и принялся за дело. Чтобы заглушить собственный стыд и неловкость, Фогель решил пойти с козырей. Он заговорил медленно, коверкая русские слова своим лающим австрийским выговором, силясь подбирать наиболее подходящие, по его мнению, слова:

— Вы, руссиш, думайт, что вы есть победить, — как-то упрямо, с явно затаенной злобой процедил он, не оборачиваясь ко мне полностью. — Вы наступать. Вы взяли этот мост и уничтожили майн батарея… Но все это есть ничто. Лишь один эпизод великий война, где Рейх будет победить.

Я не стал тратить слова, чтобы ответить на его заносчивую речь. Вместо этого внимательно следил за каждым движением немца, не опуская револьвера.

— Ваш хозяева, большевики — есть кровавый безбожники. Вы — есть дикий, варварский народ, — продолжал фашист холодным, презрительным тоном. — Просто азиатский орда. Ничто больше. Вы жить в грязь, ваши хаты — это свинарник. Великий Германия пришел сюда, чтобы принести Ordnung… порядок. Мы спасать Европа от ваш красный чума.

Его слова заставили меня сдержанно ухмыльнуться. Я даже не собирался вступать с ним в бессмысленный спор, припоминая вместо этого, как рьяно большинство фашистов будут открещиваться от собственных убеждений, когда они проиграют войну.

Это уже не говоря о том, что скоро, очень скоро большинство образованных и культурных арийцев (которые не гнушались творить невообразимые зверства над русским народом), столкнутся с действительностью, которая вызовет у них натурально культурный шок.

Пока Фогель, выдавая один пропагандистский штамп за другим, пытался заронить в мою душу зерно неуверенности, я невольно вспоминал подлинные мемуары и дневники его же собственных сослуживцев — немецких генералов, танкистов и пехотинцев, которые мне довелось читать в прошлой моей жизни.

Я помнил, как сокрушительно трещали по швам эти геббельсовские россказни, стоило фашистам столкнуться с советским народом лицом к лицу.

В памяти сами собой всплывали слова генерала Гудериана, который с изумлением писал о поразительном техническом чутье русских, способных на коленке, в полевых условиях восстанавливать тяжелые машины.

Вспоминал дневники офицеров вермахта, которые в ужасе признавали, что советские мехводы вытворяют на своих танках настоящие тактические чудеса, управляя пятидесятитонными монстрами с ювелирной, пугающей точностью.

Вспоминал, как немецкие ветераны вроде Пауля Кареля со страхом и трепетом описывали обыски наших окопов в сорок первом.

Немцы думали, что идут воевать с безграмотными дикарями, а находили в советских окопах тома Пушкина, Лермонтова и Толстого. Находили учебники по высшей математике и баллистике, которые красноармейцы читали прямо перед атакой.

Фашистская Германия шла грабить туземцев. Надеялась наткнуться на полудиких «индейцев», как наткнулись на них когда-то европейцы, покоряя Америку.

Фашисты были уверены, что они пришли на темную, забитую и дикую окраину, а в действительности наткнулись на нацию поголовной грамотности, несокрушимого внутреннего достоинства и высокой культуры, готовую драться за каждый метр своей земли до последнего вдоха.

Немец, тем временем, вошел во вкус. Его голос стал громче и увереннее. В нем проступила самая настоящая высокомерная спесь, с которой вермахт шагал по Европе:

— Твой Сталин гнать вас на пулеметы, как скот, — говорил он. — У вас нет культура, нет педантизм, только слепой фанатизм и страх перед чекистами. Фюрер сказал, что вы есть колосс на глиняных ногах, который рухнуть, стоит лишь бить его посильнее.

— Ну и как? — хмыкнул я. — Рухнул?

Немец заткнулся. С каким-то странным клокотанием выдохнул морозный воздух.

— Великий вермахт перегруппироваться, и весной мы сожжем ваш Москва до самого основания, а вас превратим в рабов, — мрачно и почти обиженно проговорил он. — Слышишь меня, русиш? Вы все равно проиграйт. Наша воля есть несокрушима. Даже если я умирайт здесь — на мое место встать тысячи другой немецкий зольдат.

Фогель наконец закончил возиться и принялся шумно застегивать штаны. Потом он медленно, будто ожидая подвоха, обернулся ко мне, упрямо вскинув подбородок. Он смотрел на меня победителем, силясь разглядеть на моем лице хотя бы тень испуга или хотя бы сомнения.

Я подождал пару секунд, давая морозной тишине леса полностью впитать его пафосную тираду, а затем невозмутимо, леденящим тоном проговорил:

— Ты ведь на опушке что-то спрашивал о своем брате Курте? — я вопросительно приподнял бровь, глядя ему прямо в глаза. — Так вот, докладываю тебе, гауптман: он жив. И не просто жив. На допросе твой братик сдал тебя со всеми потрохами.

Эрнст Фогель от моих слов мгновенно, судорожно застыл, и его вытянутое, бледное лицо в одну долю секунды изменилось. Маску нацистского превосходства с него как ветром сдуло. Небольшие серые глаза округлились от изумления, а белесые брови испуганно поползли вверх.

— Он рассказал о твоей батарее все, — скривив губы в самой гаденькой улыбке, на которую я только был способен, продолжил я. — Расположение, количество орудий, примерное число снарядов и обслуги. Численность пехоты, сектора обстрела — все.

Немец недоверчиво сузил глаза.

— Если ты думать, что можешь меня обмануть, ты есть ошибаешься… — процедил Фогель холодно. — Откуда ты, обычный зольдат, такое знать?

— А как ты думаешь, нам удалось преодолеть поле, что вы заслоняли, с такими минимальными потерями? — спросил я невозмутимо. — Твоему братцу надо спасибо сказать.

— Это все есть какой-то плохой фокус, — покачал немец головой.

— Твоему младшему брату, — продолжил я, — на вид лет тридцать. Он ниже тебя на полголовы и лицом очень похож.

Фогель старший молчал, буравя меня ничего не понимающим взглядом.

— Думаешь, — я ухмыльнулся, — почему я тебя не прихлопнул сразу, а? Потому что ты напомнил мне одного сговорчивого немца. Вот почему.

Гауптман молчал долго. Очень