Читать книгу - "Введение в социологию музыки - Теодор В. Адорно"

Лондон, старые центры вроде Вены или же места проведения фестивалей, такие как Байройт, Зальцбург, Глайндборн и Эдинбург. Происходящее там по-прежнему организуется если не для старого высшего света, то для платежеспособных слоев, которые в форме подобной музыкальной жизни празднуют свое единение с остатками былого society. Исследования о составе этих групп были бы полезны, тем более что без конца повторяемое утверждение, что никакого society больше нет, звучит слишком навязчиво, чтобы безоговорочно ему верить; стало приметой времени, что исключительность себя стыдится, а богатство не спешит выставлять себя напоказ так же откровенно, как в XIX веке в Париже или в Ривьере. Официальная музыкальная жизнь, возможно, так упорно цепляется за свое существование еще и потому, что дозволяет некоторую долю демонстративности, при этом публике, которая преподносит себя, скажем в Зальцбурге, воплощением самой изысканности, удается избежать упреков в чванливости или мотовстве.

Программы нынешних концертов не слишком отличаются от программ 1920-х годов. Возможно, постоянный репертуар даже сократился; безусловно, произведения, исполняемые чаще всего, прежде всего великие симфонии, заезживаются всё больше. Тем самым интерес неизбежно переключается на исполнение; когда исполняют одно и то же, всё меньше внимания обращают на то, что играют, и всё больше – на то, как. Эта тенденция согласуется с чуждым самой музыке культом инструментального, с блистательным мастерством – культом, унаследованным от эпохи абсолютизма и способствовавшим на протяжении всей буржуазной эры развитию института звезд и виртуозов. Именно это повторение того же самого с особым пристрастием обличают как выродка эпохи: критика культуры, верная этой культуре, на аргументы не богата. Принцип демонстративности является одновременно и принципом самого музицирования; виртуоз за дирижерским пультом, виртуоз вокала или сольного инструмента – всякий отражает в своем glamor[225] «гламур» публики. А благодаря тому, что на языке рынка называют максимальной производительностью, он воспевает рост индустриально-технических производительных сил; критерии материальной практики неосознанно переносятся на искусство. Однако возрастает роль не одних лишь известных дирижеров или невероятных виртуозов, но и неких священных фигур, которых в Америке грубовато, но точно называют sacred cow[226]. Пожилым дамам, способным отыграть на рояле свою программу с видом прорицательницы, как если бы речь шла о богослужении, фанатично аплодируют даже при крайне спорной интерпретации. Неосознаваемые конвенции подобного рода оказывают обратный эффект на исполнителей. Музыкальная жизнь не поддается структурному толкованию. Преклонение перед всем первоклассным – этой карикатурой на эстетическое качество – приводит в практике исполнения к абсурдным несоответствиям. Скажем, в нью-йоркской Метрополитен-опере непомерно раздутое жалованье звездных певцов так мало оставляло в фонде заработной платы на долю дирижеров и оркестра, что общий уровень исполнения стал плачевным по сравнению с мастерством вокалистов. Но, кажется, ситуация всё же выровнялась, в том числе благодаря притоку талантливых дирижеров и инструменталистов из Европы во времена диктатуры Гитлера; на что бы ни жаловалась буржуазная музыкальная культура, она в основном в силах с этим справиться. Но сегодня – впрочем, уже давно – международная музыкальная жизнь препятствует формированию устойчивых традиций. Артистов сгоняют, будто на шоу цирка уродцев. Выступления представляют собой апофеоз иллюзорности. Чувственно приятное и безупречное, ничем не прерываемое звучание вытесняет осмысленное исполнение. Такое исполнение требует единственной роскоши, которой лишена эта богатая индустрия, – расточительства времени.

Нынешние упреки в адрес официальной музыкальной жизни касаются как коммерциализации, когда за навязчивым продвижением стоят лишь голые материальные интересы и жажда власти воротил музыкального бизнеса, так и воздействия музыки, слабо согласующегося с подлинным ее пониманием, и, наконец, изъянов музыкальной системы, в силу своих социальных условий держащей курс на перфекционизм в стиле техниколор[227], который, под чарами Тосканини, и без того почитают многие из тех, кто заправляет музыкальной индустрией. Перед лицом всех этих аргументов, в которых, hélas[228], авангардисты солидарны с фарисейской элитой, пестующей внутренний мир, и которые интегрировала в себя музыкальная жизнь, было бы кощунственно напоминать о том, что благодаря сконцентрированным в ней экономическим средствам она всегда в чем-то превосходит выступающие против нее направления. Редко течения, восстающие против устоявшегося, удовлетворяют его стандартам. Тот, кто следит за голливудским кинопроизводством, охотно предпочел бы непритязательные, честно или цинично заточенные под массовое потребление ленты, ранжируемые как class B или C pictures, высокопарным class A pictures[229], которые нагружены ложной психологией и прочими обряженными для кино отбросами духа. Впрочем, когда смотришь какой-нибудь вестерн, его бесчувственная и неотесанная тупость кажется еще невыносимее, чем у фаворитов, отмеченных всевозможными наградами. В международной официальной музыкальной жизни дело обстоит не иначе, ведь ее телеологии присущи те же голливудские идеалы: то, что в ней делается, превосходит всё другое, всё отклоняющееся от курса, равно как и всё отстающее, за счет как раз того неуемного перфекционизма, который в свою очередь душит дух музыки. К примеру, когда выдающегося дирижера переманивают в международный музыкальный мир c более скромного места, где он, кажется, вполне пристойно и в свое удовольствие мог бы заниматься музыкой, его сложно удержать не только в силу более скромного жалованья на старом месте или связанного с международными позициями престижа – такой дирижер может по праву указать на более высокие шансы быть услышанным и на то, что художественные средства, предоставляемые международными центрами, значительно превосходят те, что доступны ему вне их сферы. Экономика не только держит музыку в своем плену – экономические условия могут также, в определенных пределах, обернуться лучшим эстетическим качеством. Дирижер прав, настаивая, что в интернациональных центрах духовые играют точнее и звучат красивее, что скрипки издают более полный и теплый звук, что с оркестром, состоящим из виртуозов, работается плодотворнее, то есть так, что это куда ближе его представлениям, чем с аппаратом, требующим неимоверной энергии и сил на решение элементарных технических вопросов, на простое функционирование, до всякого художественного замысла, и это правда. Одна дама однажды сказала, что мир, в котором не скучают, и вполовину не так скучен, как себе представляют те, кто в нем не оказывался. Так обстоят дела и с официальной музыкальной жизнью. Звезды, которым мало доверяют из-за их тоталитарных амбиций в мире искусства, как и из-за их консервативного понимания культуры, пробиваясь в элитные коллективы, всё же чаще оказываются во многом более квалифицированными, а то и лучшими музыкантами, чем это готовы признать музыканты просто хорошие. Несколько лет назад я с раздражением и неохотой пошел послушать, как один дирижер, пользующийся особо дурной славой у противников официальной музыкальной жизни, управлял исполнением произведения, монопольным правом на которое, как они сами считали, обладали эти оппоненты. Исполнение не только превзошло уровень того, что делают некоторые ущербные