Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

первые месяцы после возвращения Троцкий мог разве что заниматься публицистикой и воодушевлять Красина, а через него и всю организацию. Январские и февральские беспорядки стихли, и весной рабочее движение застопорилось. Забастовки кончились ничем и выдохлись, полицейские репрессии и расправы испугали рабочих. Политическая инициатива перешла к либералам среднего класса. Потянулась долгая вереница съездов и собраний промышленников, купцов, банкиров, врачей, юристов и так далее, на которых звучал призыв к конституционному правительству и реформам. Только во второй половине года, после цусимского разгрома, бунта на «Потемкине» и окончания войны с Японией, рабочие снова смогли взять инициативу в свои руки.

Тем временем Троцкий продолжал скрываться. Даже в нелегальных кругах Петербурга он осмотрительно появлялся под именем Петр Петрович. Земля дрожала — охранка внедряла в политические организации своих агентов-провокаторов. Но из своего укрытия он наблюдал за политическим спектаклем. Из-под его пера бесконечным потоком выходили заметки, социологические исследования, письма в «Искру», листовки, брошюры, полемические статьи и очерки о стратегии и тактике революции. Он укрепился во мнении, которое изложил вместе с Парвусом, и пошел еще дальше. Сразу после возвращения он написал в «Искру», что помимо социал-демократической партии «на революционном поле никого нет» — никого, способного организовать всероссийское восстание:

«Другие группы городского населения и крестьянство сыграют в революции свою роль, поскольку будут идти за пролетариатом, поддерживать его, облегчать ему работу. Самостоятельной революционной роли, сколько-нибудь равносильной роли пролетариата, не сыграют ни крестьянство, ни мещанство, ни интеллигенция!.. Следовательно, состав Временного Правительства будет главным образом зависеть от пролетариата. Точнее сказать, при решительной победе восстания власть получат те, которые руководили пролетариатом»88.

Парвус за границей тоже выступал за вооруженное восстание, как, разумеется, и Ленин. Меньшевики тянули время, говоря, что вооруженный бунт, как и революцию в целом, нельзя организовать искусственно — он должен подняться сам собой вместе с ростом народного недовольства. За выжидательной позицией меньшевиков скрывалась крепнущая убежденность в том, что руководить русской революцией будут не социалисты, а либералы. В том же номере «Искры», где Троцкий написал, что, кроме социал-демократов, как руководящей партии «на революционном поле никого нет», Мартов настаивал, что именно среднему классу принадлежит историческая миссия по радикальной демократизации российского общества. Мы имеем право ожидать, говорит Мартов, что трезвый политический расчет заставит пашу буржуазную демократию действовать так же, как в прошлом веке действовала в Западной Европе буржуазная демократия, вдохновленная революционным романтизмом89.

Троцкий противопоставил взглядам Мартова критику либеральной позиции, занимаемой такими органами и ассоциациями, как Московский союз промышленников, Петербургский металлургический союз, провинциальные банки, объединения уральских заводчиков, украинских сахарозаводчиков, общероссийские съезды хирургов, актеров, криминологов и так далее. Он не отрицал, что средние классы угнетены властью аристократии и заинтересованы в экономическом прогрессе и свободной торговле, что вынуждает их требовать политической свободы. Он даже признал, что «либеральный режим становится для капитала классовой потребностью» и «городской купец показал, что в деле оппозиции не уступит «просвещенному помещику». Но также пояснил, что в своих требованиях буржуазия всего лишь вторит рабочему классу; и ей мешает страх перед революцией. «Для пролетариата демократия при всех условиях — политическая необходимость; для капиталистической буржуазии она при некоторых условиях — политическая неизбежность»90. Деятельность в качестве оппозиции создавала среднему классу политический престиж, в известной степени опасный для революции. До недавних пор интеллигенция свысока смотрела на промышленников и купцов; теперь же она прославляет их как народных героев; и либеральным представителям интеллигенции «собственные речи кажутся столь убедительными, что она ждет немедленной капитуляции врага [царя]... А Иерихон стоит — и, мало того, замышляет недоброе»91.

«Иерихон» действительно замышлял — по инициативе Булыгина, министра царского правительства, — созыв псевдопарламента, так называемой булыгинской думы. 6 августа царь объявил в манифесте ее программу. Дума будет не законодательным, а совещательным органом; во время выборов каждое сословие будет голосовать отдельно; для избирателей устанавливается имущественный ценз; и к тому же царь оставляет за собой право приостанавливать работу Думы или распускать ее. Рабочий класс фактически лишался избирательных прав. Однако манифест вызвал некоторую путаницу в рядах оппозиции. Выдающийся историк Милюков, возглавивший либералов, приветствовал манифест и сказал, что «перейдена какая-то грань», что сегодня мы на другой стороне «того перевала, по которому шли вчера», и страна идет к конституционному правительству92.

Готовность либерального вождя удовольствоваться царской подачкой заставила Троцкого, выступавшего за бойкот Думы, написать «Открытое письмо профессору П.Н. Милюкову»93. Из всех обличительных речей против либерализма это была самая едкая и злая; и полулегальными путями она получила широкое распространение. «Исторический Рубикон, — писал Троцкий, — бывает действительно перейден лишь в тот момент, когда материальные орудия господства переходят из рук абсолютизма в руки народа. Но такие вещи, г. профессор, никогда не совершаются посредством подписания пергамента. Такие вещи происходят на улицах. Они осуществляются в бою». Троцкий заявил, что в эпоху французской революции великие перевороты происходили не после провозглашения конституционных принципов, но с реальным переходом власти. Потом он вспомнил о событиях в Германии 1848 года, о том, как буржуазные либералы удовольствовались обещанием свободы от прусского короля, как они помогли самодержцу подавить революцию и как на пороге революции самодержец разгромил и унизил либеральное движение:

«История ничему не научает своих профессоров. Ошибки и преступления либерализма интернациональны. Вы повторяете то же, что ваши предшественники делали в вашем положении полвека назад... Вы боитесь порвать с Думой, потому что для вас этот конституционный мираж кажется реальностью в той сухой бесплодной пустыне, по которой русский либерализм бродит вот уже не первый десяток лет... Вы этого, конечно, не скажете народу. Но мы скажем. Если же вы попытаетесь спорить с нами — не на либеральных банкетах, а пред лицом массы, — мы вам покажем, что мы на нашем грубом, резком революционном языке умеем быть неотразимо убедительны и красноречивы... Если же революция не стихнет, бюрократия будет цепляться за вас, как за опору, и, если вы действительно попробуете представить из себя такую опору, — а ваше положение вынудит вас к этому, — победоносная революция вышвырнет вас на улицу... (Если, с другой стороны, революция потерпит поражение, то самодержавие вышвырнет либералов за ненадобностью. — Авт.) Вы предлагаете не смущаться ни голосами справа, ни голосами слева... Революция еще не сказала своего последнего слова. Могучими широкими размахами заносит она над абсолютизмом свой нож — все ниже и ниже. Пусть остерегутся мудрецы либерализма подставлять свои руки под сверкающее стальное лезвие. Пусть остерегутся».

Стиль «Открытого письма», одновременно научный, возвышенный и безжалостный, полностью соответствовал автору. В отношении к либерализму Троцкий сближался с