Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

которой покоится так много планов, лозунгов и идей — социалистических, либеральных, «патриотических», революционных, монархических, демократических и иных — всегда рассчитанных на то, чтобы не слишком забежать вперед, и всегда безнадежно отсталых»86. «Наша борьба за революцию, — заключал Троцкий, — наша подготовка к революции будет вместе с тем нашей беспощадной борьбой с либерализмом за влияние на массы, за руководящую роль пролетариата в революции».

Дух тех отрывков, где он приветствовал революцию, можно ощутить по следующим словам:

«Да, она началась. Мы ждали ее, мы не сомневались в ней. Она была для нас в течение долгого ряда лет только выводом из нашей «доктрины», над которой издевались ничтожества всех политических оттенков... Уже первым взмахом своим она перенесла общество через десятки ступеней... До 9 января требование республики должно было казаться всем либеральным мудрецам фантастическим, доктринерским, нелепым. Но достаточно оказалось одного революционного дня, одного грандиозного «общения» царя с народом, чтобы идея конституционной монархии стала фантастической, доктринерской и нелепой. Священник Гапон восстал с идеей монарха против реального монарха. Но так как за ним стояли не монархисты-либералы, а революционные пролетарии, то это ограниченное «восстание» немедленно же развило свое мятежное содержание в кличе «Долой царя!» и в баррикадных боях. Реальный монарх погубил идею монархии... Революция пришла и закончила период нашего политического детства»87.

На этом этапе проблема революционной техники приобрела «колоссальное» значение. «Петербургские пролетарии проявили громадный героизм. Но этот невооруженный героизм толпы оказался не способен противостоять вооруженному идиотизму казармы». Отныне разрозненные усилия ни к чему не приведут — восстание должно подняться до всероссийского уровня. Революция должна вооружиться. Кое-кто утверждал, что у мятежников нет надежды на успех в борьбе против вооруженного современным оружием правительства; один английский журналист, например, полагал, что если бы дать Людовику XVI несколько пулеметных батарей, то французской революции не случилось бы. «Какой претенциозный вздор, — отозвался Троцкий, — измерять исторические шансы революций калибром ружей и пушек. Как будто ружья и пушки управляют людьми, а не люди — ружьями и пушками». Он утверждал, что сами по себе рабочие, даже с оружием в руках, не могут победить — они должны заручиться поддержкой армии. Но для этого рабочие должны сперва взять оружие и заразить своей решимостью сомневающихся солдат. Те фрагменты, где он развивает эту мысль, отчасти дают указания по вооружению рабочих и отчасти описывают процесс перехода царских войск на сторону мятежников. Эти вспышки предвидения вновь читаются как страницы из его собственной летописи революции, написанной уже после того, как она произошла. В заключение он обратился к своим товарищам с призывом в духе Дантона: чтобы не упустить шанс, сказал он, вам нужно только «несколько очень простых вещей: свобода от организационной рутины и жалких традиций конспиративного подполья; широкий взгляд; смелая инициатива; способность оценить положение; еще раз смелая инициатива».

Жар, пожиравший автора, до сих пор чувствуется между строк. Троцкий сгорал от нетерпения, желая возвратиться в Россию и окунуться в водоворот событий. Он задыхался в затхлом воздухе эмигрантских колоний, где рассорился едва ли не со всеми. Он тяготился изгнанием, откуда можно было лишь наблюдать за революцией, будто сквозь пелену, как наблюдают за штормом с далекого берега. Возвращаясь в Россию, он серьезно рисковал. Беглого ссыльного, буде его поймает полиция, без суда, автоматически отправляли на каторгу, даже если первоначальный приговор не предусматривал каторжных работ. И все-таки он решил вернуться. Седова первой уехала на родину, чтобы подготовить жилье. В феврале 1905 года Троцкий сам пустился в обратный путь. Он сделал остановку в Вене и встретился с австрийским политиком Виктором Адлером, в чьем доме сбрил усы и бороду, чтобы русской полиции не так просто было его опознать.

Именно в доме Адлера он впервые просил помощи на своем пути из Сибири в Англию. Прошло всего два с половиной года, но сколько за это время произошло событий, сколько было увидено предзнаменований!

Глава 5

ТРОЦКИЙ В 1905 ГОДУ

В феврале Троцкий прибыл в Киев и несколько недель скрывался там под именем отставного прапорщика Арбузова. В то время в Киеве велась активная подпольная работа; но тамошняя полиция была не так бдительна, как петербургская или московская. В Киеве Троцкий познакомился с Леонидом Красиным, с которым он будет поддерживать тесную связь до конца года. Выдающийся инженер и успешный управляющий, Красин состоял членом Центрального комитета и в большевистской иерархии был вторым человеком после Ленина, а также фактически руководил местной тайной организацией. Однако он был «соглашателем» и горел желанием преодолеть раскол в партии и потому находился в натянутых отношениях с Лениным. Оттого Троцкому было легче сотрудничать с ним. А для Красина Троцкий, единственный выдающийся вождь социал-демократии и публицист, находившийся тогда в России, вскоре стал незаменим. Весной Красин взял его с собой в Петербург.

Другие социал-демократические руководители оставались в Западной Европе до конца года. В обычные времена, когда события разворачивались медленно, подпольная организация вполне могла обходиться одними советами и дожидаться указаний от вождей-эмигрантов. Но теперь ее деятельность начала стреми-тельно приобретать невиданный размах; все чаще и чаще партии приходилось действовать под влиянием момента и обстоятельств, и регулярная связь с эмиграцией стала требовать слишком много хлопот и времени.

Вернувшись в Россию раньше всех, Троцкий сразу же очутился в центре нелегальной активности. Поэтому он неминуемо должен был стать гораздо более значительной фигурой в революции 1905 года, чем любой другой политический лидер, даже более опытный. Но этому была и еще одна, фундаментальная, причина. Два течения в партии еще недостаточно выкристаллизовались, чтобы стать отдельными враждебными силами. Тем не менее противоречия успели накопиться и полностью занять умы и силы партийных вождей. Волнения начались в России слишком поздно, чтобы партия смогла немедленно проявить инициативу и взяться за дело всей мощью единого организма. Но в то же время и слишком рано — прежде, чем большевики и меньшевики бесповоротно разошлись и обрели новую свободу для маневра. Троцкий больше, чем кто-либо другой, олицетворял это нерешительное настроение и страх перед окончательным расколом, пока что свойственный обеим фракциям партии. В каком-то смысле он воплощал «незрелость» социал-демократического движения, а «фанатики раскола» — скорое его будущее. Троцкий выражал самые сильные чувства партии, сопротивляясь еще более сильной логике ее развития. Однако он же воплощал и высочайшую степень «зрелости», до которой успела вырасти партия: формулируя цели революции, Троцкий пошел дальше Мартова и Ленина и потому лучше был подготовлен для активной роли в восстании. Безошибочная политическая интуиция направляла его шаги и привела его в нужное время в нужное место — в сердце революции.

В