Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

«Освобождение», сначала в Штутгарте, затем в Париже. Сначала «Освобождение» пропагандировало «легальный марксизм» — разбавленный вариант учения Маркса, особенно подчеркивая часть марксистской теории, направленную против народовольческого терроризма и аграрного социализма, а также настаивая на том, что капиталистическая индустриализация принесет России социальный прогресс. На том этапе старая «Искра» и «Освобождение» еще не находились в открытой оппозиции друг другу. Но вскоре стало ясно, что Струве со своими единомышленниками использовал марксистские доводы, расправляясь с одним из социалистических течений — аграрным социализмом, — вовсе не для пропаганды пролетарского социализма. «Освобождение» совершило эволюцию от «легального марксизма» к либерализму, что со всей очевидностью проявилось именно в тот момент, когда начала расширяться пропасть между социалистами. Меньшевики склонялись к либералам, большевики все больше ополчались на них. По этому поводу осенью 1904 года Троцкий снова рассорился с меньшевиками.

В ноябре—декабре он написал брошюру о проблемах, поднятых банкетной кампанией, и передал ее меньшевистскому издательству. Ее не хотели печатать, то и дело откладывали публикацию и, по словам Троцкого, намеревались вовсе отказаться от нее. Едва ли это было твердое решение издателей, ибо в конце концов брошюру все-таки напечатали. Но она так огульно и немилосердно ругала либералов, что не могла не вызвать опасения у людей, увидевших новые пути для сопротивления царизму в объединении социалистов и либералов. По сути, Троцкий утверждал, что либералы не способны на такие действия, так как революция для них страшнее царя.

Во-первых, он разнес в пух и прах жалкий, неискренний патриотизм, проявленный либералами во время Русско-японской войны. Струве, писал он, принес «в жертву не «патриотическому чувству», а патриотическому лицемерию последние остатки оппозиционного смысла и политического достоинства»74. Из-за военных поражений самодержавие оказалось в тупике. «Тем резче и энергичнее, тем смелее и беспощаднее должна была оппозиция вскрыть пропасть между царизмом и нацией, тем решительнее она должна была попытаться столкнуть в эту пропасть истинного национального врага, царизм. Вместо того либеральные земства... впрягают себя в дребезжащую военную колесницу, подбирают трупы, затирают кровавые следы». В душе либералы молятся за поражение царя, которое вынудило бы его посмотреть в лицо оппозиции. Но что делает либеральная печать? «Эта жалкая, шамкающая, пресмыкающаяся, лживая, извивающаяся, развращенная и развращающая либеральная печать!.. Либеральная левая наперебой с либеральной правой говорила... о миролюбии «нашего Монарха», о неизбежности «нашей победы»... не веря собственным словам, с затаенным рабьим желанием царского разгрома в душе». Либеральная оппозиция стремилась «заслужить его [абсолютизма] признательность и доверие, стать для него необходимым, наконец, подкупить его на народные деньги. Тактика, которой столько же лет, сколько русскому либерализму, и которая не сделалась ни умнее, ни достойнее с годами!»75. Новый министр князь Святополк-Мирский положил начало периоду ложных уступок, выразив («глупо и нагло») доверие правительства к народу, как будто «дело в том, чтоб министр доверял населению». «Не наоборот ли? Не министр ли должен зависеть от доверия населения?» Но и этого хватило, продолжал Троцкий, чтобы земства перестали требовать всеобщего избирательного права и конституционного правительства. Они боятся «заморской конституции», и «за этим страхом перед словом скрывается страх перед делом». «Кто хочет, чтоб его поняла масса, чтоб она была с ним, тот должен прежде всего свои требования выражать ясно и точно, всему давать надлежащее имя, конституцию называть конституцией, республику — республикой, всеобщее избирательное право — всеобщим избирательным правом»76. Своей кротостью либералы невольно возрождают в правителях и подданных равную уверенность в будущем самодержавия. Они делают вид, будто являются демократической партией, но предают собственные принципы. «У нас нет демократических традиций, их нужно создать. Сделать это способна только революция. Партия демократии не может не быть партией революции»77. Не либеральная интеллигенция, не буржуазия, но заводские рабочие-социалисты нанесут решающий удар по самодержавию.

Вся брошюра пронизана чувством ликования при мысли о надвигающейся революции. «Присяжные поверенные устраивают уличную демонстрацию, политические ссыльные ведут в газетах агитацию против ссылки... морской офицер открывает публицистический поход против всего морского ведомства... Невероятное становится действительным, невозможное — вероятным»78. Ни у одного другого эмигранта не найти такого же точного предчувствия грядущих событий. Все остальные были поглощены междоусобными распрями и погрязли в интригах друг против друга, безусловно, надеясь обеспечить своей партии наивыгоднейшее положение в революции, и, можно сказать, проглядели ее наступление. А Троцкий по причине почти полного одиночества все свое внимание сосредоточил на событиях в России. На Троцком, как сказал Луначарский, «меньше всего было печати некоторой эмигрантской узости», чем на других социал-демократических вождях, которые в той или иной мере потеряли связь с родиной. Скептически настроенные соратники Троцкого так же пожимали плечами, когда он ликующе возвещал восстание, когда он страстно обличал либерализм.

Троцкий видел, как из общей стачки развивается революция. Такого еще не бывало: до той поры трудовые конфликты в России ограничивались местным масштабом; и даже у промышленных стран Запада с их старинными профсоюзами еще не было настоящего опыта всеобщей стачки. В «Моей жизни» Троцкий рассказывает, что размышлял об этом еще с 1903 года, хотя окончательно определился только в 1904-м. И тогда он набросал «план действий», который подытожил следующим образом:

«Оторвать рабочих от машин и станков, вывести за фабричные ворота на улицу, направить на соседний завод, провозгласить там прекращение работ, увлечь новые массы на улицу, и, таким образом, от завода к заводу, от фабрики к фабрике, нарастая и снося полицейские препятствия, увлекая прохожих речами и призывами, поглощая встречные группы, заполняя улицы, завладевая пригодными помещениями для народных собраний, укрепляясь в этих помещениях, пользуясь ими для беспрерывных революционных митингов с постоянно обновляющейся аудиторией, внося порядок в передвижения масс, подымая их настроение, разъясняя им цель и смысл происходящего, — в конце концов превратить таким образом город в революционный лагерь, — вот в общем и целом план действий»79.

Здесь он действительно нарисовал картину революции, которой предстояло воплотиться в жизнь и в октябре 1905 года, и в феврале 1917-го. Основой «плану действий» не служил ни один прецедент: во французской революции промышленно-пролетарский элемент попросту отсутствовал. Эту картину создало пылкое воображение революционера, в котором романтика странно перемешалась с реализмом. Отдельные фрагменты брошюры читаются как отрывки из написанной им же истории революций 1905-го и 1917 годов, только в брошюре события описываются в будущем времени, и даже лозунги в ней те же, что прогремят в 1905-м и 1917-м: «Долой войну!» и «Даешь Учредительное собрание!»80.

И наконец, он предсказал, какие придут в действие общественные силы. «Главной ареной революционных событий будет город»81. Но городской пролетариат не решит вопрос.