Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

Кроме того, он не поддержал свои обвинения ни единым фактом, способным придать им вес в глазах историка. До той поры Ленин не исключил из партии ни одного члена. Он лишь настаивал на законности полномочий, делегированных ему съездом, и предупреждал оппозицию о том, что, если она будет и дальше препятствовать официальным решениям съезда и бойкотировать избранное руководство, ему придется принять меры. На его месте так повел бы себя любой руководитель любой партии63. Поскольку вследствие ряда случайностей и личных перестановок меньшевики сначала заполучили «Искру», а затем буквально вытеснили Ленина с его поста, его формальное руководство продолжалось очень недолго и он ничего не успел сделать для того, чтобы осуществить свои угрозы в адрес оппозиции. Как только оппозиция оказалась на коне, ее вожди пригрозили Ленину тем же, хотя у них на это было меньше прав, так как съезд их не выбирал64.

Троцкий все это знал и не замалчивал в своей брошюре. Поэтому его упреки основывались лишь на умозаключениях и на одном теоретическом тезисе. Ленин утверждал, что в историческом смысле революционная интеллигенция сыграла особую роль в рабочем движении, внушив ему марксистское мировоззрение, до которого рабочие не дошли бы сами по себе. В этом тезисе Троцкий увидел отрицание революционных способностей рабочего класса и стремление интеллигенции, выразителем которой был Ленин, удержать рабочее движение под своей опекой. На его взгляд, в этом крылся замысел якобинской или, как сказали бы сейчас, тоталитарной диктатуры. И все же многие публицисты социалистического толка подчеркивали особую роль интеллигенции в рабочем движении; а Ленин, по существу, перенял этот тезис от Каутского, признанного авторитета марксистской теории. Обе фракции, меньшевистскую и большевистскую, возглавили люди умственного труда: на недавнем съезде на несколько десятков делегатов пришлось только трое рабочих. Поэтому несправедливо обвинять одного только Ленина в том, что он озвучивал надежды интеллигенции. В ленинской концепции революционного строя, насколько он успел ее разработать, не было ни единого пункта, на котором Троцкий мог бы обосновать свои обвинительные выпады. И тогда, и в течение многих следующих лет Ленин утверждал, что революционное правительство в России будет сформировано коалицией партий и что социалисты даже не надеются занять в нем большинство мест. Идея монолитного государства даже не приходила ему в голову. Чуть погодя Троцкий сам гораздо ближе Ленина подойдет к этой идее: вскоре, противореча Ленину, он начнет пропагандировать диктатуру пролетариата как прямую цель российской революции, которая не обязательно подразумевает монолитное государство, но неизбежно приближается к нему. Иными словами, ни в поступках, ни в рассуждениях Ленина Троцкий не мог увидеть важных предпосылок для того, чтобы так преждевременно изображать Ленина в виде русского Робеспьера, который ножом гильотины отделяет свою партию от мира. Лишь капризная и безответственная фантазия автора брошюры заставила его выставить противника в эдаком кривом зеркале.

И все же кривое зеркало оказалось верным в перспективе будущего; правда, отраженным в нем русским Робеспьером окажется не столько Ленин, сколько его преемник, в то время еще неизвестный кавказский социал-демократ. И такова правдивость этого зеркала грядущего, что в нем вперемежку видны все трагические элементы русской революции. Прежде всего, оно показало дилемму между буржуазно-демократическими и социалистическими целями революции, дилемму, которая будет постоянно проявляться. Кроме того, в нем отразился конфликт двух основ большевизма, марксистской и якобинской, конфликт, не разрешенный ни Лениным, ни большевизмом, ни даже самим Троцким. Сколько бы ни призывал Троцкий к четкому выбору между марксизмом и якобинством, обстоятельства не позволят ни Ленину, ни Троцкому сделать его. Больше того, зеркало заранее показало этапы, через которые в своем «заместительстве» пройдет партия революции: съезд замещает собой партийную массу; потом Центральный комитет замещает съезд; и, наконец, диктатор замещает Центральный комитет. В действительности это заголовки нескольких еще не написанных глав в летописи революции. И опять Троцкий ни в коей мере не предвидел, что однажды сам зайдет гораздо дальше Ленина, защищая и восхваляя «заместительство», прежде чем в ужасе отпрянет от него, осуществленного. Снова он рисует мрачную картину этого осуществления: образ патологически подозрительного диктатора, «снабженного правом раскассирования и разжалования», ему мерещится, будто из каждой щели выползают враги, и он, не щадя человеческих жизней, изо всех сил старается навсегда продлить кульминацию революции и отделить ее от остального мира непреодолимой преградой. И словно бы в прологе греческой трагедии, являются предзнаменования и показывают Троцкому его собственную судьбу: он призывает к свободному соревнованию идей и течений практически теми же словами, что двадцать лет спустя повторит перед большевистским трибуналом. Пока же он уверен в том, что «пролетариат, способный к диктатуре над обществом, не потерпит диктатуры над собой», и не сознает, что ставит серьезнейший вопрос: что случится, если после революции рабочий класс не сможет осуществить свою диктатуру над обществом? Троцкий верит, что в конечном итоге история оправдает тех, кто «полно и глубоко понимает» потребности своей эпохи, и эта вера будет с ним всю жизнь, вплоть до того мига, когда его мозг раскроит ржавый ледоруб наемного убийцы. И наконец, как бы в предчувствии последнего мига, его «подирает мороз» по коже при одной мысли о том, во что может превратиться ленинская партия.

Мы не можем в подробностях восстановить мыслительный процесс, который привел Троцкого к этому образу будущего. У него не было ни одного реального факта для подобных умозаключений, и, значит, они скорее относятся к образному восприятию, чем рассуждению. Можно лишь выявить несколько внешних стимулов, повлиявших на его воображение. Некоторые меньшевики уже проводили общее сравнение между большевиками и якобинцами. Плеханов, еще будучи союзником Ленина, сказал о нем: «Из такого теста делают Робеспьеров». Его замечание повторяли многие другие, сначала шепотом, потом вслух, принародно. Но едва ли кто-нибудь, даже сам Плеханов, увидел за этим ораторским приемом буквальный смысл. Только Троцкий воспринял его буквально или, во всяком случае, достаточно серьезно, чтобы заинтересоваться историей якобинства и увлеченно проштудировать ее в поиске аналогий. Фантазия, возбужденная трагедией якобинства и переполненная только что впитанными образами, спроецировала их на группировки и личности, с которыми он встречался каждый день, и на смутное будущее России. В свете строго рационального анализа эта проекция могла показаться необоснованной и беспорядочной. Более холодный и дисциплинированный, чем у Троцкого, ум не стал бы предаваться визионерским прозрениям. Но Троцкий обладал каким-то шестым чувством, так сказать, интуитивным ощущением истории, которое выделяло его из ряда политических мыслителей его же поколения, иногда вызывало насмешки, но чаще находило подтверждение, быть может, запоздалое, но блистательное.

За полемическими поисками и образными