Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

представлениями Троцкого таился революционный романтизм, который, сколько бы Троцкий ни убеждал себя в необходимости тесно спаянной и дисциплинированной партии, вырвался индивидуалистическим протестом, как только он столкнулся с действительным исполнением этого принципа. Все его склонности, пристрастия, характер восстали против прозаической и деловой категоричности, с которой Ленин взялся низводить партию с облаков отвлеченной теории на твердую почву организации. Протест Троцкого мало отличался от того, который он еще семнадцатилетним мальчишкой так запальчиво бросил Соколовской, первой своей знакомой марксистке: «Черт побери всех марксистов и тех, кто хочет принести сухость и жесткость во все отношения жизни!» Проклятие, выкрикнутое в саду Швиговского в канун 1897 года, эхом отдалось в антиленинской филиппике 1904-го.

Глава 4

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЕ СОТРУДНИЧЕСТВО

Когда в Женеве в августе 1904 года вышла работа «Наши политические задачи», ситуация в партии сильно отличалась от той, что сложилась сразу же после раскола, годом раньше. Меньшевистская «Искра» не давала покоя Ленину, а он в то время находился в весьма невыгодном положении и не мог сопротивляться нападкам: лишь через полгода он будет издавать свою газету под названием «Вперед». Плеханов осыпал бывшего единомышленника насмешками в уверенности, что раз и навсегда погубит репутацию Ленина. Авторитеты европейского социализма, особенно немецкого, давно знавшие и уважавшие Плеханова и других «стариков», тоже приняли участие в осуждении Ленина, который в их глазах был малоизвестным молодым выскочкой. Даже большевистский ЦК пренебрег позицией Ленина и договорился с меньшевиками. Однако в день выхода брошюры Троцкого Ленин собрал в Швейцарии большевиков, готовых следовать за ним, и представил им план созыва нового съезда с участием или без участия меньшевиков.

События как будто предвосхитили едкий памфлет Троцкого — такое впечатление, что неприятель разбежался, прежде чем атака пошла в полную силу. Поэтому, по запоздалом раздумье, в предисловии к «Нашим политическим задачам» он написал, что кризис партии преодолен и что те, кто выступает за единство, могут уверенно смотреть в будущее, ибо экстремисты в среде как меньшевиков, так и большевиков лишены доверия и изолированы. Более опытный политик или тот, кто лучше сознает убойную силу слов, мог бы в подобных обстоятельствах либо воздержаться от публикации брошюры, либо хотя бы умерить ее критическую несдержанность. Но Троцкий слишком любил свои сочинения, чтобы так поступить. Однако в предисловии он попытался учесть новую ситуацию: он призвал меньшевиков ликвидировать отдельную организацию, партию внутри партии, хотя сам был одним из ее руководителей. Меньшевики, особо подчеркивал Троцкий, должны согласиться на «организационную смерть», то есть на объединение доселе оппозиционных групп. Соратники остались глухи к его призыву. Раскол уже катился по инерции. Его «фанатики» активно действовали в обеих фракциях. Среди большевиков ленинская группа считала произошедшие после съезда перемены меньшевистской узурпацией, которой новый съезд положит конец. Меньшевики, вернув себе влияние, не хотели рисковать им на новом съезде и уж тем более делиться им, объединяясь с противниками. Во всеуслышание пригвоздив к позорному столбу Ленина как «дезорганизатора», Троцкий с изумлением стал замечать «дезорганизаторов» среди своих же друзей-меньшевиков. Поначалу он довольно сдержанно призывал их к примирению. Он примкнул к меньшевикам, чтобы исправить вред, который Ленин причинил основателям социал-демократического движения, а через них и самому движению. Вред исправили с лихвой. Центральному комитету большевиков самому не терпелось помириться. Чтобы перевернуть эту страницу, меньшевикам нужно было только отказаться от некоторых мер, специально подготовленных для разгрома Ленина, а людям доброй воли из обеих фракций пожать друг другу руки. Троцкий не понимал, что эти меры уже никуда не годятся.

В таких ссорах миротворец — незваный гость. Он угрожает сорвать тщательно продуманные планы и смешать все карты. Собственные друзья глядят на него косо, считая чуть ли не предателем. Так некоторые меньшевики теперь глядели на Троцкого: он колеблется, его позицию не отличить от позиции умеренных большевиков, и кто скажет, на чьей стороне он окажется завтра. На самом деле Троцкий легко мог бы стать большевистским «миротворцем», если бы оскорбительные нападки на Ленина и ленинских сторонников не отдалили его от большевиков. В их глазах он был одним из самых злобствующих меньшевиков. Таким образом, он испортил отношения с политическими единомышленниками без особой надежды на соглашение с противниками.

И в этот момент он попал под влияние человека, в некотором смысле постороннего для партии и сыгравшего в ее делах роль блестящего самозванца. Этим человеком был А. Л. Гельфанд, русский еврей, который поселился в Германии и получил признание как экономист, публицист и автор научных книг по марксизму65. Под псевдонимом Парвус он писал статьи для газеты Каутского «Neue Zeit», являющейся самым авторитетным рупором социализма в Европе, а также для многих других социалистических газет. Кроме того, он издавал собственное обозрение «Aus der Weltpolitik», в котором еще в 1895 году предсказал русско-японскую войну и то, что из этой войны разовьется русская революция, — его пророчество часто цитировали в 1904—1905 годах, когда оно сбылось. В немецкой партии Парвус находился на крайнем левом фланге, в резкой оппозиции к движению реформаторов, и презирал притворный марксизм ортодоксального толка, которым некоторые политические вожди прикрывали примиренческое отношение к установленному порядку. Прозорливый и воинственный, он искал способов и путей возродить революционный дух немецкого социализма.

Руководители реформизма смотрели на него с опаской и той особой иронией, которую приберегают для иммигрантов, пытающихся исправлять пороки новой родины66. Парвус платил им еще более едкой критикой и, в свою очередь, покровительствовал бывшим соотечественникам: ссыльным русским он энергично указывал на восточную «узость и отсталость» и пытался приучить их к западным политическим обычаям. Несмотря на его нелепости, русские смотрели на Парвуса как на проводника в мировой политике и экономике. Он писал для «Искры» сначала под псевдонимом Молотов, потом как Парвус. Его статьи обычно выходили на первой странице «Искры» — редакторы с радостью отодвигали свои передовицы на задний план, оставляя место для него. Они уважали его обширные знания, таланты и суждения, но и опасались некоторой его ненадежности. В Парвусе и в его (по выражению Троцкого) «жирной, мясистой бульдожьей голове» было нечто от Гаргантюа или Фальстафа. Однако уже очень долго ничто, по-видимому, не оправдывало опасений: Парвус не допустил ни одного явного проступка, ничего такого, что дало бы основание сомневаться в его социалистических убеждениях и честности. Как публицист он отличался легкой безалаберностью: статьи писал частями, как журнальный роман, и редко присылал их вовремя; но все равно каждое его сочинение встречали с радостью. Он строил шаткие финансовые планы: попытался организовать издательство социалистической литературы и прогорел; хотел основать социалистическую ежедневную газету, которая бы выходила одновременно на нескольких