Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

купить кастрюли, сковородки и другие кухонные принадлежности, а затем научила молодую жену готовить пищу, которую любил Диего. В ответ на это Фрида написала ее портрет.

Также от Люпе Фрида приучилась относить Диего еду в корзине, украшенной цветами и накрытой салфеткой с вышитым текстом, например: «Я тебя обожаю». Эта привычка была воспринята от обычаев мексиканских campesinas (крестьянок), которые носили обед мужьям на поля.

В декабре 1929 года Диего получил заказ от американского посла в Мексике Дуайта В. Морроу на роспись Дворца Кортеса в Куэрнаваке. Детали обсуждались за обедом, на который Диего и Фрида были приглашены послом и его женой. Значительность четырех великих персон затмевалась ироничностью ситуации. За столом сидел американский капиталист, тот самый, который уговорил президента Плутарко Элиаса Кальеса пойти на незаконное изменение законодательства по поводу прав на мексиканскую нефть, что устраивало американских инвесторов, и который заказал коммунисту фреску на антиимпериалистический сюжет: фреска показывает жестокость испанских конкистадоров и победу Мексиканской революции во главе с героем Сапатой на белом коне. За этим же столом сидел Диего Ривера, страстный марксист, хотя и исключенный из партии, принявший этот заказ, – Ривера, который, являясь действующим членом Антиимпериалистической лиги Америки, кто только месяц тому назад разоблачал вторжение Уолл-стрит в Латинскую Америку; который, будучи членом Блока рабочих и крестьян, возглавил комиссию по освобождению из тюрьмы секретаря коммунистической партии и вместе с другими коммунистами был задержан полицией за оскорбления, нанесенные послу Морроу во время бурной демонстрации.

Художник не отклонил последовавшее затем предложение посла: когда в конце сентября дипломатические дела отозвали посла в Лондон, он оставил свой замечательный загородный дом в Куэрнаваке Фриде и Диего. Там, при самой хорошей погоде и благоприятной атмосфере прекрасного города, на склоне горы, в пятидесяти милях от Мехико, Фрида и Диего провели свой медовый месяц. Пока Диего работал, Фрида гуляла в саду, среди фонтанов, олеандровых и банановых деревьев. Из небольшой башни она могла видеть на севере деревню Трес-Мариас и горы, отделяющие плато, на котором расположен Мехико, от теплой, плодородной долины Морелос; на юге виднелись башни собора, на востоке – вулканы Попокатепетль и Истаксиуатль.

Если Фрида не оставалась дома, то проводила время во Дворце Кортеса, наблюдая за работой Диего. Он ценил ее критику, потому что она немедленно чувствовала фальшь и претенциозность как в живописи, так и в людях, и с каждым годом он все больше зависел от ее оценок и суждений. Фрида вела себя тактично; если она хотела сказать что-нибудь негативное, то смягчала удар, выдвигая предположение, что могут быть и другие варианты, или облекая критику в форму вопроса. Иногда ее комментарии раздражали, но Ривера все-таки обращал на них внимание и временами что-то менял. Он любил, например, рассказывать историю о реакции Фриды на изображение Сапаты на белом коне (лошадь Сапаты была вороной) во фреске Дворца Кортеса. Увидев эскиз, она вскрикнула: «Но, Диего, как ты можешь изображать Сапату на белом коне?» Ривера возразил, что «для народа» он должен делать красивые вещи, и лошадь осталась белой. Но когда Фрида раскритиковала тяжелые ноги лошади, Диего отдал ей свой набросок и предложил нарисовать так, как она считает нужным. «Я изменил этого белого коня Сапаты, – усмехался он, – по желанию Фриды!»

Медовому месяцу Диего и Фриды недоставало некоторой расслабленности. Историк искусства Луис Кардоса-и-Арагон, который навещал молодоженов, описывает их дни в Куэрнаваке как бесконечный марафон приключений и разговоров. Диего, вспоминает он, поднимался рано и шел работать. Фрида и ее гость вставали поздно и наслаждались неторопливым завтраком, после которого совершали экскурсии по близлежащим городам – Таско, Игуала, Тепоцотлан, Куаутла. Вечером они забирали Диего, который обязательно должен был работать, пока не погаснет последний луч солнца, или даже писал при тусклом свете лампы. Несмотря на длинный рабочий день, он не был утомлен, а, наоборот, был полон энтузиазма и готов к ночным гулянкам. Придя в ресторан, тут же заказывал бутылку текилы. Истории Риверы начинались после первого стакана. По мере того как бутылка пустела, рассказы его становились все более и более экстравагантными. Однажды начавши, Диего не желал останавливаться, и разговоры продолжались и после того, как компания возвращалась домой. Естественно, Фрида оставляла своего уставшего, но очарованного гостя на человека, которого она ласково называла «чудовище», а сама отправлялась спать. Через неделю или около того Кардоса уехал, но с ним навсегда остались его живые воспоминания.

«Фрида, – писал он, – изящно, энергично, талантливо соединяла в себе образ той женщины, которая чрезвычайно возбуждала мое воображение. Диего и Фрида стали частью духовного пейзажа Мексики, подобно Попокатепетлю и Истаксиуатлю в долине Анауак».

В те месяцы, которые Фрида провела в Куэрнаваке, возможно, впервые со времени замужества она начала писать. Утерянный холст изображал обнаженную индианку в окружении тропической листвы; должно быть, в то же время Фрида сделала портрет Люпе Марин и несколько портретов индейских детей. Очень возможно, что и третий «Автопортрет» Фриды прибыл из Куэрнаваки.

Между третьим «Автопортретом», где изображена замужняя женщина, и вторым, где Фрида предстает nina bonita (любимой девушкой) Риверы – милой молодой девушкой, прямоту и непосредственность которой он обожал, заметна тончайшая разница. Теперь вместо прямолинейного, бесстрашного взгляда юности мы замечаем повернутую чуть набок голову Фриды, ее глаза, тронутые печалью. Приподнятые уголки губ на ее портрете 1929 года четко определены и намекают на улыбку, но теперь какую-то меланхолическую. Эти мельчайшие изменения в изгибе линии или в тенях совершенно меняют выражение лица.

Спустя несколько лет Фрида рассказала друзьям о том, что случилось в те месяцы, которые разделяют эти портреты:

«Мы не могли иметь ребенка, и я безутешно рыдала, но отвлекала себя готовкой, уборкой дома, иногда живописью и каждодневными походами к Диего на леса. Ему доставляло большое удовольствие видеть меня с корзиной в руках, украшенной цветами».

После трех месяцев беременности Фриде пришлось сделать аборт по медицинским показаниям. Рисуя в 1930 году себя и Диего, она изображает, затем стирает ребенка Диего, видимого так, как если бы рентгеновские лучи просветили ее живот: головка ребенка наверху, а ножки – внизу. «Фрида и кесарево сечение» – любопытная и, вероятно, незаконченная картина, датированная 1931 годом, может относиться к аборту 1930 года. (Ей никогда не делали кесарева сечения, но она упоминает об этом в письме к другу от 1932 года, говоря, что доктор сказал ей: несмотря на разбитый таз и позвоночник, она могла бы произвести на свет ребенка при помощи кесарева сечения.)

Кроме огорчений по поводу того, что она не может родить ребенка, в первый год брака, без сомнения, происходили и другие несчастья. Говорят, например, что у Риверы