Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

ваших комплиментов. Я хочу критики серьезного человека. Я не любитель в искусстве. Просто я человек, который должен зарабатывать на жизнь».

Я уже попал под очарование этой девушки. Я должен был удержаться и не сказать ей всего, что мне хотелось бы. Однако не мог быть и неискренним. Я был озадачен ее поведением. Почему, спросил я ее, она доверяет моим суждениям? Почему она пришла именно ко мне?

«Беда в том, – ответила она, – что некоторые из ваших добрых друзей советовали мне не особенно доверять тому, что вы скажете. Они говорят, что если девушка, спрашивающая вашего мнения, не абсолютно безобразна, то вы тут же готовы излить на нее свои симпатии. Итак, я хочу, чтобы вы мне сказали только одно. Вы действительно считаете, что я должна продолжать писать, или мне нужно заняться какой-то другой работой?»

«Мое мнение таково, что, как бы вам ни было трудно, вы должны продолжать заниматься живописью», – тут же ответил я.

«Тогда я последую вашему совету. А теперь попрошу вас еще об одном одолжении. У меня есть еще несколько работ, мне хотелось бы, чтобы вы их тоже посмотрели. Если вы не работаете в воскресенье, не могли бы вы приехать ко мне в следующий выходной посмотреть их? Я живу в Койоакане, улица Лондрес, 126. Меня зовут Фрида Кало».

В тот момент, как я услышал ее имя, я вспомнил, что мой друг Ломбардо Толедано, будучи директором Государственной начальной школы, жаловался мне на трудную девушку с этим именем, она была вождем банды юных преступников, которые поднимали такой шум в школе, что Толедано решил из-за них уйти со своей работы. Я вспомнил, что однажды он мне ее показывал, это было после того, как ее вызывали к руководству школы для выговора. Затем у меня в сознании возник другой образ, образ двенадцатилетней девочки, которая семь лет назад, в аудитории школы, где я писал фреску, задевала Люпе.

Я начал было: «Но вы…»

Она быстро остановила меня, от возбуждения чуть не закрыв мне рот рукой. Глаза ее сверкнули дьявольским блеском.

Она угрожающе сказала: «Да, и что же? Я была той девушкой в аудитории, но теперь это абсолютно ничего не значит. Вы все еще хотите прийти в воскресенье?»

Мне очень трудно было не ответить: «Еще больше хочу!» Но если бы я показал свое возбуждение, она могла бы не позволить мне прийти. Поэтому я просто ответил: «Да».

Затем, отказавшись от моей помощи, Фрида ушла, волоча свои картины.

Следующее воскресенье я встретил в Койоакане, разыскивающим авениду Лондрес, 126. Когда я стучал в дверь, то услышал, как кто-то над моей головой насвистывает «Интернационал». Я увидел, как Фрида спускается с высокого дерева. Весело смеясь, она взяла меня за руку и повела в дом, в котором, казалось, было пусто. Она привела меня в свою комнату. Затем выставила передо мной свои картины. Все это – ее комната, ее очаровательное присутствие – наполнило меня удивительной радостью.

Тогда я этого еще не знал, но Фрида уже стала самым главным фактом моей жизни. И она продолжала быть самым важным человеком для меня до самой своей смерти, еще двадцать семь (двадцать шесть. – Примеч. пер.) лет.

Через несколько дней после посещения дома Фриды я в первый раз ее поцеловал; закончив работу в министерстве, я начал отчаянно за ней ухаживать. Хотя ей было всего восемнадцать (двадцать или двадцать один. – Примеч. пер.) лет, а я был более чем в два раза старше, для нас это не было препятствием. Ее семья тоже, казалось, приняла то, что произошло.

Однажды ее отец, дон Гильермо Кало, – он был великолепным фотографом – отозвал меня в сторонку.

«Вижу, что вас интересует моя дочь», – сказал он.

«Да, – ответил я. – Иначе я бы не проделывал столь далекий путь в Койоакан, только чтобы увидеться с ней».

«Она – дьявол», – сказал он.

«Я это знаю».

«Что ж, я вас предупредил», – сказал он и ушел.

Часть 3

7. Слон и голубка

После того как Фрида и Диего встретились, как бы это ни произошло, их роман быстро развивался. Диего навещал Фриду в Койоакане днем по воскресеньям, а Фрида все больше времени проводила рядом с Диего на лесах, глядя, как он работает. Люпе, хотя и не жила с Диего, ревновала.

Когда я пошла в Министерство образования, чтобы отнести ему обед – он писал фреску в этом здании, – я была потрясена фамильярностью, с которой эта наглая барышня обращалась с ним… Она называла его mi cuatacho (мой большой дружок)… Это была Фрида Кало. Естественно, я ревновала, но не придавала этому значения, потому что Диего влюблялся с той же легкостью, с какой флюгер поворачивается на ветру… Но однажды он сказал: «Давай поедем к Фриде домой…» Меня поразило, когда я увидела, как так называемая молодежь, как настоящие мариачи (уличные певцы и музыканты. – Примеч. пер.), поглощает текилу.

Какой бы неприемлемой ни казалась Фрида для Люпе, привязанность Диего к девушке все росла. Его обезоруживали ее прямота и откровенность. Его искушала в ней смесь чистоты и незамаскированной сексуальности. В воспоминаниях Диего видно, насколько пыл и лукавство Фриды были притягательны для его озорной мальчишеской натуры. Есть там один забавный момент, описывающий, как однажды, прогуливаясь по Койоакану, они остановились под уличным фонарем и испугались, увидев, что повсюду на улице зажегся свет. «Поддавшись внезапному импульсу, я поцеловал ее. Когда наши губы соединились, свет вокруг погас и зажегся тогда, когда мы оторвались друг от друга». Они целовались снова и снова под всеми уличными фонарями, которые все так же гасли и зажигались.

Еще одно качество привлекало Диего во Фриде – ее ускоренное, чуждое условностям восприятие жизни. Ей так же, как и Диего, скоро все надоедало.

«Его раздражали только две вещи, – однажды написала Фрида, – потерянное для работы время и – глупость. Он много раз говорил, что лучше пусть у него будет много умных врагов, чем один глупый друг».

Фрида и Диего друг другу не надоедали. Каждому из них доставляло удовольствие общение с товарищем, который относился к жизни с той же смесью иронии, бурного веселья и черного юмора. Оба отвергали буржуазную мораль. Они разговаривали о диалектическом материализме и «социалистическом реализме», однако для них реализм существовал рядом с фантазией; насколько они восхищались рациональным отношением к жизни, настолько же они поднимали банальное до непостижимого и поклонялись абсурду и воображению. Бывало, Ривера жаловался: «Беда Фриды в том, что она слишком реалистична. У нее нет иллюзий». И Фрида порой сокрушалась по поводу недостатка сентиментальности у Риверы; однако, будь он более сентиментальным, она, возможно, обходилась бы с ним, как соль с устрицей, – достаточно было