Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

устроили для нескольких друзей и родственников. Та пришла, показывая, что ей очень весело, а в середине вечера встала, прошла к Фриде, внезапно подняла ее юбку и крикнула всей собравшейся компании: «Видите эти палочки? Это те ноги, которые теперь достались Диего вместо моих!» После чего с триумфом удалилась из дома.

Фрида, рассчитывая на послесвадебные празднества, не принимает близко к сердцу афронт, который устроила Люпе.

В тот день нам устраивали вечеринку в доме Роберто Монтенегро. Диего закатил такой пьяный кутеж, что вытащил пистолет, сломал какому-то человеку мизинец и разбил разные вещи. Мы сцепились, я заплакала и ушла домой. Через несколько дней Диего забрал меня и отвел в дом 104 на Реформе.

Вот как вспоминает Андрес Энестроса о вечеринке, которая происходила на крыше дома Тины Модотти: «Там висело для просушки много нижнего белья. Оно создавало хорошую атмосферу для свадьбы».

8. Новобрачные: Фрида-теуана

Первым жилищем Фриды и Диего был превосходный дом, построенный во время диктатуры Диаса, это был дом номер 104 на элегантной Пасео-де-ла-Реформа. Демонстрируя свою страсть ко всему местному и в то же время любовь к контрастам, Ривера поместил доколумбовы скульптуры при входе со стороны франко-готического фасада. Фрида вспоминала, что «из мебели у нас имелась узкая кровать, столовая была обставлена вещами, которые нам дал Франсис Тур, еще был длинный черный стол и желтый кухонный, который дала нам моя мама и который мы задвинули в угол для коллекции вещей из археологических находок».

В доме жила служанка по имени Маргарита Дюпуи, и вдобавок «к нам присоединились Сикейрос, его жена Бланка Люс Блюм и еще два коммуниста, они жили в нашем доме. Там мы все и теснились, спали под столами, в углах, в спальнях».

Домашняя жизнь марксистов была недолгой, поскольку Диего – генеральный секретарь Мексиканской коммунистической партии – подвергался нападкам несгибаемых сталинистов. Многое ставилось ему в вину: дружба с некоторыми правительственными чиновниками, например, и тот факт, что он получал заказы от реакционного правительства. Партия рассматривала эти заказы как подкуп. Позволяя Диего рисовать серпы и молоты в общественных зданиях, правительство, таким образом, в глазах общества выглядело либеральным и толерантным. Художника также упрекали за несогласие с другими партийными лидерами – по поводу создания особого коммунистического профсоюза и по поводу того, что капиталистические страны намерены напасть на Россию. Его официальные связи с левыми группами или не входящими ни в какие группы неортодоксальными коммунистами – Риверу поддерживали те, кого он сам поддерживал, – рассматривались как правый уклон. Кроме того, Ривера всегда был очень необязательным, не посещал партийные собрания, а когда приходил, то пытался доминировать над всеми в силу своей харизматической личности.

Наступил момент, когда Диего решили исключить из партии, и он был председателем на этом собрании, которое происходило 3 октября 1929 года. Бальтазар Дромундо так описывает эту сцену:

Диего прибыл, уселся, вынул свой пистолет и положил его на стол. Затем накрыл пистолет носовым платком и сказал: «Я, Диего Ривера, генеральный секретарь Мексиканской коммунистической партии, обвиняю художника Диего Риверу в коллаборационизме, в сотрудничестве с правительством Мексики и в получении заказа на роспись лестницы в Национальном дворце Мехико. Это противоречит политике Коминтерна, и, таким образом, художник Диего Ривера должен быть исключен из коммунистической партии генеральным секретарем коммунистической партии Диего Риверой». Диего объявил себя исключенным, встал, убрал носовой платок с пистолета и сломал его. Пистолет был сделан из глины.

Ривера оставался коммунистом, марксистские идеалы были сердцевиной образов в его фресках, за которые он был наказан. Политическая активность была так же важна для него, как еда, сон и живопись, а теперь он становился политическим аутсайдером. Пресса коммунистической партии драла с него кожу, некоторые из его старых друзей порвали с ним отношения. Тина Модотти, например, за которую он лишь несколько месяцев тому назад выступал в суде, поскольку ее ложно обвиняли в убийстве Хулио Антонио Мельи, посчитала, что лояльность к партии важнее и значительнее, чем дружба. Она писала Эдварду Уэстону:

«Я думаю, то, что он покинул партию, принесло вреда больше ему, чем партии. Его будут рассматривать как предателя. Нет нужды добавлять, что я так же к нему отношусь, и с этого момента наши с ним контакты будут ограничены лишь делами, касающимися фотографий».

Сам Диего скажет несколько лет спустя: «У меня не было дома – партия всегда была моим домом».

Он работал напряженнее, чем обычно. В том же самом месяце, в котором он женился на Фриде, его назначили директором Академии Сан-Карлос, художественной школы, которую он посещал в детстве. Тут Диего приступил к революционизации академического курса: придумал систему ученичества, при которой школа, перестав быть академией, превращалась в мастерскую. Учителя, говорил он, должны оцениваться студентами, а студенты должны рассматривать себя как ремесленников и промышленных рабочих. (Нет ничего удивительного в том, что по отношению к нему росла оппозиция, и не прошло и года, как он был уволен.)

Ривера невероятно много писал. К концу 1929 года он завершил работу над фресками в Министерстве образования; спроектировал декорации, конструкции и костюмы для балета «Лошадиные силы» на музыку Карлоса Чавеса; закончил серию, состоящую из шести больших женских ню, символизирующих Непорочность, Силу, Знание, Жизнь, Современность и Здоровье, которые должны были разместиться в холле здания Министерства здравоохранения; спроектировал четыре окна с цветными витражами для того же здания. И в конце концов начал делать эпические фрески, показывающие историю мексиканского народа с периода до нашествия конкистадоров и по настоящее время, а также и людей будущего. Фрески должны были покрывать стены лестницы Национального дворца Мехико. Он работал над ними с перерывами на протяжении шести лет и только в середине 1950-х годов закончил панели в коридоре верхнего этажа.

В первые месяцы после свадьбы Фрида мало занималась живописью. Быть замужем за Диего означало трудиться не покладая рук. Когда он заболел от перенапряжения, весь сентябрь она ухаживала за ним, тщательно соблюдая рекомендации доктора и делая все от нее зависящее, чтобы муж оправился после болезни. Когда же он выздоровел, она растратила все силы во время того абсурдного, унизительного партийного суда. Она и сама вышла из партии, после того как его исключили. Почти сверхчеловеческое напряжение Диего в работе (однажды он писал целые сутки, заснул на лесах и упал оттуда) не внушало трудолюбия Фриде. Скорее она поняла, что лучшая возможность общаться с Риверой – это быть с ним вместе на лесах, где она довольствовалась ролью вдохновительницы мужа, ролью молодой жены гения. Странно, но Фрида сумела договориться с Люпе Марин, которая однажды появилась в доме, миролюбиво огляделась, повела ее на рынок Ла-Мерсед, чтобы