Читать книгу - "Троцкий. Вооруженный пророк - Исаак Дойчер"

заместителя пролетариата, он противопоставил предложенную Аксельродом концепцию широкой партии по образцу европейских социал-демократических партий54. «Во внутренней партийной политике эти методы [методы Ленина] приводят... к тому, что партийная организация «замещает» собой партию, ЦК замещает партийную организацию и, наконец, «диктатор» замещает собою ЦК»55. Партия должна искать гарантий устойчивости в собственном основании, деятельном и рассчитывающем на свои силы пролетариате, а не в комитете, который революция может внезапно смести своим крылом. После саркастического замечания о написанных Лениным «безобразных, распущенно-демагогических строках»56, и после насмешек, которыми он осыпал попытки Ленина установить партийную дисциплину, Троцкий задает вопрос: «Неужели так трудно понять, что всякое сколько-нибудь серьезное и значительное течение... пред которым стоит альтернатива: молчаливое самоупразднение из чувства дисциплины или борьба за существование, несмотря ни на какую дисциплину, — несомненно выберет второй путь?.. Остается лишь сделать вывод: да погибнет та «дисциплина», которая подавляет жизненные интересы движения! «История» бесспорно сделает этот вывод... Победа в конечном счете всегда окажется на стороне того, кто лучше, полнее и глубже понимает задачи революционного дела»57.

Самая любопытная в брошюре последняя глава «Якобинизм и социал-демократия»58. Когда на съезде экономисты обвинили «Искру» в якобинстве, Троцкий отверг упрек. Теперь же он обратил его против Ленина. Ленин встретил его едва ли не с гордостью. «Якобинец, — возражал он, — связанный с организаций пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, и есть революционный социал-демократ». Из брошюры видно, что Троцкий обдумывал обвинение в свете французской революции, которую недавно подробно изучал; и он указал на будущую драму русской революции. Якобинец и социал-демократ, утверждал он, по своей природе взаимно исключают друг друга. В условиях своей эпохи французская революция могла создать лишь буржуазное общество, основанное на буржуазной собственности. «Якобинство («максимум радикализма, какой мог быть дан буржуазным обществом») попыталось навечно остановить мимолетную, псевдоэгалитарную кульминацию революции, несовместимую с коренными тенденциями эпохи». Якобинская утопия была обречена: чтобы спасти ее, истории пришлось бы остановить свой бег. Конфликт между якобинством и его эпохой объясняет, почему именно так сложился менталитет и образ действий якобинцев. У Робеспьера со товарищи были свои метафизические идеи об Истине; но им не верилось, что их Истина завоюет сердца и умы народа. С патологической подозрительностью они оглядывались вокруг, и чудилось им, что из каждой щели выползают враги. Якобинцам пришлось провести резкую границу между собой и остальным миром, и они провели ее ножом гильотины. «Всякое притупление не принципиальных только, но личных границ между якобинизмом и остальным миром означало высвобождение внутренних центробежных сил». Политическая интуиция подсказала Робеспьеру, что, только перманентно находясь в осадном положении, он сможет продлить эфемерное завершение революции. «Они считали, что никаких человеческих гекатомб не будет слишком много, чтобы построить пьедестал для «истины»... Абсолютной вере в метафизическую идею соответствовало абсолютное недоверие к живым людям».

От якобинца, продолжал Троцкий, социал-демократ отличается оптимизмом, ибо он находится в гармонии с тенденциями эпохи. На пороге XX века, с ростом современной промышленности и рабочего класса, социализм перестает быть утопией. Социал-демократ и якобинец отстаивают «два мира, две доктрины, две тактики, две психологии, отделенные пропастью... Они — утописты, мы хотим быть только выразителями объективных тенденций. Они — идеалисты... мы... материалисты. Они — рационалисты, мы диалектики. Они отрубали головы, мы просвещаем их классовым сознанием».

Троцкий не отрицал, что между якобинцами и социал-демократами есть определенное сходство. И те и другие непримиримы: якобинцы боролись против moderantisme, доктрины умеренных; социалисты выступают против реформистского оппортунизма. Но социал-демократам не нужна гильотина. «Все интернациональное движение пролетариата было бы обвинено революционным трибуналом в модерантизме, — и львиная голова Маркса первою пала бы под ударом гильотины»59. Робеспьер говорил: «Je ne connais que deux parties, celui des bons et celui des mauvais citoyens»60. Этот политический афоризм начертан в сердце Максимилиана Ленина, чья «злостная и нравственно отвратительная подозрительность» является «плоской карикатурой трагической нетерпимости якобинства». (В той же главе Троцкий называет Ленина «бойким статистиком» и «неряшливым адвокатом».)

Необходимо сделать четкий выбор между якобинством и марксизмом — к такому заключению приходит Троцкий. Пытаясь соединить их, Ленин фактически отходит от социализма и выдвигает себя в качестве вождя революционного крыла буржуазной демократии. Основное обвинение, предъявленное Троцким Ленину, состояло в том, что Ленин превращается из социалиста в радикального буржуазного политика, ибо только буржуазный политик способен так же сильно не доверять рабочему классу, как Ленин61. Сторонники Ленина пошли еще дальше и откровенно планировали установить диктатуру над пролетариатом, и, когда некоторые большевики (здесь Троцкий процитировал так называемый уральский манифест) пропагандируют партию без течений и разногласий, «даже неробкого человека мороз подирает по коже».

Закончил он следующей проповедью против единообразия:

«Задачи нового режима так сложны, что они могут быть решены не иначе, как путем соревнования разных методов экономического и политического строительства, путем долгих «споров», путем систематической борьбы — не только социалистического мира с капиталистическим, но и различных течений внутри социализма, течений, которые неизбежно появятся, как только диктатура пролетариата выдвинет десятки и сотни новых... проблем... И никакая «сильная, властная организация» не сможет... подавить эти течения и разногласия... Пролетариат, способный к диктатуре над обществом, не потерпит диктатуры над собой». Рабочий класс... несомненно привнесет в свои ряды много политических инвалидов, а в свой обоз — много идейного балласту. Ему необходимо будет в эпоху диктатуры, как необходимо и теперь, очищать свое сознание от ложных теорий, от буржуазных переживаний и освобождать свои ряды от политических фразеров и революционных стародумов... Но эту сложную работу «нельзя заменить, поставив над пролетариатом хорошо подобранную группу лиц или... одно лицо, снабженное правом раскассирования и разжалования»62.

Среди сочинений, вышедших из-под плодовитого пера Троцкого за четыре десятилетия, это, быть может, самое удивительное — и не в последнюю очередь из-за того, что в нем содержится такой странный набор грандиозных идей и мелких полемических уловок, острых исторических прозрений и высокопарных красивостей. Не найдется другого литератора-меньшевика, который нападал бы на Ленина с таким же ядом и такой же личной неприязнью. «Безобразный, распущенно-демагогический», «злостный и нравственно отвратительный» — такими эпитетами наградил Троцкий человека, который еще недавно протянул ему руку дружбы, вызвал его в Западную Европу, продвигал его и защищал от нападок Плеханова. Конечно, марксисты, особенно русские, обыкновенно не стеснялись высказывать свое мнение с беспощадной откровенностью. Но как правило, они воздерживались от оскорблений в адрес лично оппонента. То, что Троцкий нарушил это правило, нельзя объяснить одним только юношеским пылом — в этом проявилось его свойство, от которого он никогда не освободится: