Читать книгу - "Средневековье и Ренессанс. Том 4 - Поль Лакруа"

размахом и ударами молотка; каждый наносимый удар должен был сопровождаться именем жертвы. Этот странный процесс имел результатом, по крайней мере, в это были убеждены, остановку в их естественном течении определенных функций человеческого тела. Пьер Массэ говорит с негодованием об этом отвратительном колдовстве, практиковавшемся, по его словам, больше чем когда-либо в его время. Никакое средство не могло быть применено против такого зла, если оно не исходило от магов, применивших чары. В эпоху Возрождения вбивание гвоздей практиковалось не только против человечества; оно оказывало пагубное действие на животных и, странное дело, применялось даже против неодушевленных предметов. «Посредством его они также пригвождают и заставляют хромать лошадей; они препятствуют бочкам, полным вина, воды или другой жидкости, быть вытащенными, хотя бы в них проделали бесчисленное множество отверстий». (См. «Трактат о надувательстве и обмане дьяволов, прорицателей, чародеев и т.д.») – Некоторые пастухи, обвиняемые в предавании всем практикам черной магии или скорее колдовства, некогда слыли посвященными, гораздо лучше, чем доктора науки, в таинства вбивания гвоздей.

СТРЕЛЬЦЫ (САГИТТАРИИ).

Эти колдовства, которые все безмолвно дарили смерть, сохранили зловещую репутацию, и для большинства читателей их имя пережило эпоху, когда их страшились. Есть одно, гораздо менее известное, это то, что практиковали лучники или сагиттарии, и против которых Иннокентий III обрушил громы Церкви в тринадцатом веке. Сагиттарии, как указывает их название, должны были вербоваться главным образом среди воинов. Согласно самым авторитетным демонологам, эти грозные лучники получали от дьявола способность пронзать своего врага невидимой стрелой, каково бы ни было расстояние между ним и ними. Чтобы получить эту власть, им предписывалось ужасное святотатство: в Страстную пятницу, после принесения присяги Сатане, устанавливалось изображение Христа на кресте, и они должны были метать свои стрелы в божественное тело. Ужасное верование заставляло их полагать, что эти нечестивые дротики могли поражать тех, чьи имена приходили им на ум и которых ничто на свете не могло укрыть от их ударов. «Молот ведьм», составленный в пятнадцатом веке, цитирует одного из этих лучников, учеников дьявола, которого звали Пумберт и который жил в деревне Ландембург. Он решился совершить святотатство при всех требуемых условиях, и слова, которые человеческие уста не могут повторить, тотчас даровали ему власть, которой кичились его собратья. Каждый день, пуская в воздух с сильной руки три стрелы, он мог убить трех человек; но для этого нужно было, чтобы он имел твердое желание и знал своих жертв. Самая высокая крепость, говорит Шпренгер, не могла укрыть их от его ударов. Это происходило около 1420 года; крестьяне Ландембурга, напуганные, без сомнения, слишком реальными преступлениями сагиттария, не стали дожидаться приговора устрашенных судей и разорвали на части этого проклятого лучника.

Это колдовство, весьма распространенное, по-видимому, в пятнадцатом веке, вероятно, имело свое происхождение из крайних северных стран. Олаф Магнус, в самом деле, говорит о сагиттариях, финнах или лопарях, великих магах в особенности, которые, не прибегая к гнусным практикам немецких лучников, были уверены в том, что медленно убьют своих врагов; для этого они изготавливали маленькие волшебные стрелки из свинца длиной с палец. Таинственные слова направляли эти стрелки лучше, чем могла бы сила руки: они достигали в самых отдаленных местах жертву, обреченную на заклание; на месте невидимой раны появлялась язва, и трех дней было достаточно, чтобы умереть.

ДУРНОЙ ГЛАЗ.

Дурной глаз по сути относится к этой серии знаменитых колдовств; но он был известен главным образом в древности и, сохраняясь в течение Средневековья в Италии, по-видимому, никогда не внушал большого ужаса среди населения Франции. Неустрашимый Боге полностью отрицает даже его силу и желает отправить такую басню среди тех, что приписывают василиску и змею катаблепасу способность убивать людей своим отравленным взглядом. Знаменитая итальянская формула «Di gratia non gli diale mal d'occhio» кажется ему лишь пустым преданием. Дельрио разделяет относительно дурного глаза мнение своего современника и цитирует в особенности на этот счет доводы, почерпнутые у Плутарха; однако он признает, в параграфе III, подлинное магическое очарование, зависящее от дьявольского колдовства, и допускает вместе с Исидором существование определенных семей в Скифии, которые убивали детей взглядом: согласно некоторым другим демонологам, эта прискорбная способность сохранилась у некоторых старух во Франции.

Но кто мог бы зарегистрировать бесчисленные колдовства, использовавшиеся магией Средневековья? Кто сумел бы перечислить пагубные практики, против которых должны были применяться талисманы и филактерии? Эти столь вздорные формулы, эти столь странные практики, эти столь причудливые и иногда столь ребяческие заклинания, к несчастью, оказывали лишь слишком реальное влияние. Угроза влекла за собой факт, и реальность колдовства рождалась из собственных верований околдованного. Это горделивое чувство собственной значимости, которое было как бы отличительной чертой мага в Средние века, придавало его словам характер авторитета, из которого рождалась власть, чью степень мы не сумели бы измерить. Были, без сомнения, вульгарные шарлатаны, но были также и убежденные люди. «Мир хочет быть обманутым», – наивно сказал Амбруаз Паре. В разгар магической эпидемии обман, но особенно гордыня, обманывали поочередно мир.

НЕМАТЕРИАЛЬНЫЕ МАГИЧЕСКИЕ СРЕДСТВА.

Практика магии, проникавшая в частную жизнь и так часто доминировавшая в политической жизни, внедрилась в шестнадцатом веке особенно в занятия науками. Это было, несомненно, чудесное средство сократить изучение. Переложить на дьявола заботу о проведении анализов или решении определенных проблем стало удобным средством, которое соблазнило не одного доктора: подобно Фаусту, отдавались дьяволу, чтобы стать ученым. Но ни одна наука, надо признать, не принимала этого странного помощника с большей готовностью, чем наука алхимия; ни одна лучше нее не старалась навести некий порядок в неразрешимую путаницу знаний, приобретенных в Средние века, допуская всемогущество тайной власти, которую можно было заставить повиноваться. Мы сказали слово об архее, Духе-строителе, о котором говорят несколько герметиков и который неустанно трудится в полостях нашего тела. Это странное существо, одновременно мистическое и почти материальное, еще не вдохновило Жана д'Обри на его ученый трактат; но уже в шестнадцатом веке знали ангелического архея, небесного архея, элементального архея; именно в этом последнем качестве он давал жизнь, рождение и добродетели всем телесным вещам; нечистая часть архея, однако, повиновалась небесной части: в итоге, абсолютное познание архея было ничем иным, как универсальной наукой. Имели также, с самого начала Возрождения и как научное средство, действие которого не могло обмануть, восходящее созвездие, из которого Парацельс извлекал столь могущественные подспорья. Давид Плани-Кампь, хоть и отвергая, как он говорил, мечтания астрологии, очень ее ценил, и этот хирург Марии Медичи с любовью цитирует слова учителя; вот его собственные выражения: «Восходящее созвездие