Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

потому что его вдохновляет народ, и нашей эстетической целью является социализация искусства, разрушение буржуазного индивидуализма. Мы отрекаемся от так называемого студийного искусства, вдохновителями которого являются ультраинтеллектуальные круги, поскольку оно вызывающе элитарное. Мы приветствуем монументальную выразительность живописи, потому что такое искусство принадлежит народу. Мы объявляем, что наступает момент перехода от ветхозаветного к новому порядку; создатели прекрасного должны приложить все усилия для того, чтобы создавать искусство, ценимое народом, и главным предметом в нашем искусстве, которое сегодня создается для удовольствия, становится сотворение прекрасного для всех, прекрасного, которое просвещает и побуждает к борьбе».

С борьбой против позитивизма и с верой в истинность интуиции, что явилось результатом революции, пришла переоценка значимости искусства для ребенка, крестьянина и индейца. Художники отваживались заявить, что «искусство мексиканского народа есть величайшее искусство и наиболее здоровое выражение духа во всем мире». Доколумбово искусство, которое отвергали как чуждое и варварское, теперь рассматривалось как отражение чего-то глубинного, таинственного, даже благородного, мексиканского. Богатые мексиканцы, которые до революции обзаводились работами модного испанского художника Игнасио Сулоаги, теперь коллекционировали идолов тольтеков, майя и ацтеков. Общедоступные артефакты рассматривались как произведения искусства, как истинное выражение «народа», нежели чем просто любопытные вещицы или даже хлам. Оживились ручные ремесла, и мексиканские горожане начали украшать свои дома яркими вещами с рынка и дешевой мебелью, сделанной для campesinos (крестьян). Стали восхвалять народную мексиканскую одежду, и космополитичные мексиканки даже начали ее носить. Мексиканская кухня заменила французскую, которую стали считать извращенной. По всем областям страны дотошно собирали corridos (баллады), их стали публиковать, петь в школах и на концертах. Современные мексиканские композиторы, Карлос Чавес и Сильвестр Ревуэльтас, ввели народные ритмы и гармонии в свои сочинения, а друг Риверы американец Аарон Копланд напишет, что «главная характеристика личности индейца – что глубочайшим образом отразилось в музыке нашего полушария – находится в современной школе мексиканских композиторов».

Точно так же и театр приобрел местную окраску. Tandas, театральное ревю, которое следовало старинным испанским традициям, было «мексиканизировано» и во многом создавалось для типичных мексиканцев, которые, как и в изобразительном искусстве, тяготели к национальному. Пресыщенные горожане толпой кинулись смотреть carpas – уличные театры в балаганах, которые показывали сатирические сцены о последних политических провалах, – и люди, которых, бывало, радовал лишь классический балет, собирались в городах посмотреть на народные танцы и научиться танцевать jarabe и sandunga, чтобы танцевать потом и на своих собственных праздниках. Постепенно образовался специфический мексиканский стиль в современных танцах, который воспринял индейские мотивы и типично индейские движения, такие, когда дробят зерно или когда ребенка носят в rebozo (в шали), или (для мужчин) – имитация крестьянской работы на полях. В 1919 году Анна Павлова танцевала в мексиканском балете «La Fantasia mexicana», музыку для которого, причем совершенно аутентичную, написал Мануэль Кастро Падилья, декорации и костюмы впитали местный колорит. Балет был так популярен, что дополнительные представления давались на арене для боя быков.

Неважно, что вкусы или воспитание художников были старомодными, они все равно включали в свои произведения мексиканские элементы. Даже европейски ориентированные живописцы изображали розовые цветы бугенвиллей, индейские мотивы и бурные чувства, что характерно для мексиканцев, сочетая их с импортированными идеями кубизма, дадаизма и сюрреализма, с немецкой Новой вещественностью и неоклассицизмом Пикассо двадцатых годов. Ярые националисты считали, что, выковывая истинно неколониальное искусство, следует вовсе отказаться от иностранного влияния. Они брали простые формы и объекты из мексиканского народного искусства, в надежде создать более точный и понятный стиль, который должен быть свободен от «элитарных ценностей», ассоциирующихся с авангардной европейской живописью; их возмущало мексиканское подражание европейской моде, так же как возмущало то, что мексиканской нефтью торгуют иностранные компании. Точно такой националистической позиции придерживался и Диего Ривера. Даже если в самые откровенные мгновения он и признавал необходимость соединения европейских традиций с мексиканскими корнями, то взрывался, возмущаясь «фальшивыми художниками», «лакеями Европы», которые копировали европейские образцы и таким образом продолжали ставить мексиканскую культуру в полуколониальное положение.

Примитивизм и допущение определенных аспектов народного искусства в «высокое» искусство представляли собой не только отказ от буржуазных или европейских ценностей, но и романтическую тоску по примитивному крестьянскому миру, где процветали рукотворные творения и который, художники это чувствовали, исчезает с приходом индустриальной эры. Диего Ривера обожал это прошлое и иногда изображал ту идиллическую эпоху, хотя благоговейно верил в то, что будущее человечества лежит в индустриализации и коммунизме. Он и Фрида окружили себя мексиканским народным искусством, и их коллекция скульптур доколумбовой эпохи – одна из лучших в Мексике.

В 1928 году, когда Фрида встретила Риверу, он был холост. В сентябре 1927 года он ездил в Россию с делегацией мексиканских рабочих и крестьян на празднование десятилетия Октябрьской революции и для того, чтобы расписать фресками клуб Красной армии. Но не завершил этой работы – то ли потому что возникли какие-то бюрократические возражения, то ли почему-то еще. И в мае 1928 года Ривера был опрометчиво вызван Мексиканской коммунистической партией, очевидно, для того, чтобы работать на президентскую кампанию Васконселоса. (Позже он упоминал, что его просили выставить свою кандидатуру на пост президента.)

К августу, когда Ривера добрался до Мексики, его брак с красавицей Люпе Марин разрушился. Это был бурный союз, очень страстный и очень жестокий: Диего описывал Люпе как одушевленное животное – «зеленые глаза, такие прозрачные, что казались слепыми»; «звериные зубы», «рот тигра», руки как «когти орла». Причиной разрыва, как утверждала Люпе, был роман Диего с Тиной Модотти. Тина позировала, вслед за Люпе, в качестве натурщицы для великолепных ню на фреске, которую Диего делал на стенах Государственной сельскохозяйственной школы в Чапинго, что и послужило началом связи. Не в первый раз Люпе бушевала из-за флирта Диего. Она умела и сдерживаться, а случалось, и мстить: однажды перед удивленными гостями она вцепилась в волосы соперницы, порвала рисунки Риверы и дала мужу пощечину; в другой раз она расколотила идолов из коллекции Диего и подала ему суп из надкрыльев жуков. Но Люпе не могла перенести тот факт, что она делит с другой женщиной внимание зрителей фрески в Чапинго. Несмотря на то что роман Диего и Тины закончился еще до его отъезда в Россию, браку был нанесен удар.

Диего, будто бы желая заполнить пустоту, образовавшуюся после того, как он ушел от Люпе и двух маленьких дочерей, имел любовных приключений больше, чем когда-либо за всю предыдущую или последующую жизнь. Ему ничего не стоило покорить женщину. Хотя он и был внешне безобразен, но легко влюблял в себя женщин с естественностью магнита, притягивающего железо. На самом деле частично его привлекательность заключалась в его