Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

или жалости к себе; ее благородство и решимость не сдаваться видны в королевской осанке, в лице стоика. Смесь непосредственности и искусственности, откровенности и изобретательности создает в ее автопортретах образ настойчивый, сильный, его тут же узнаешь, его нельзя ни с чем спутать.

Картина «Сломанная колонна» точнее всего иллюстрирует эти качества. Картина написана в 1944 году, вскоре после того, как Фрида перенесла хирургическую операцию и когда она была заключена, как и в 1927 году, в «аппарат». Здесь Фрида решает бесстрастно воссоздать почти невероятное напряжение, ощущение парализованности. Видно, какую муку доставляют впившиеся в обнаженное тело гвозди. Расщелина, напоминающая трещину в земле после землетрясения, раскалывает ее торс, но он не разваливается, потому что скреплен металлическим ортопедическим корсетом, что является символом заточения инвалида. Вскрытое тело подразумевает хирургическое вмешательство и чувства Фриды по поводу корсета, без которого она просто развалилась бы на части.

Внутри ее торса, на том месте, где должен быть изломанный позвоночник, мы видим растрескавшуюся ионическую колонну, так природа заполняет раскрошенные руины. Тонкая колонна жестоко пронзает красную щель в теле Фриды, протиснувшись от поясницы до головы, где два завитка капители поддерживают ее подбородок. Для некоторых зрителей колонна ассоциируется с фаллосом, картина намекает на связь между сексом и болью во Фридином сознании и напоминает о металлическом поручне, который пробил во время несчастного случая ее вагину. Вот одна из записей в ее дневнике, запись бессвязная:

«Надеяться при постоянной боли, расколотая колонна, и необъятный вид, без ходьбы по громадной дороге… двигаясь, моя жизнь творится металлом».

Белые ленты корсета и его металлические застежки подчеркивают уязвимость обнаженной нежной груди Фриды, грудь глубоко взрезана, что еще страшнее. Бедра Фриды покрыты тканью, чем-то напоминающей вьющийся по ветру покров Христа. Так Фрида, подобно христианскому мученику, выставляет напоказ свои раны – это мексиканский Сан-Себастьян.

Фрида использует боль, обнаженность и сексуальность, чтобы все поняли, каковы ее душевные страдания.

Однако Фрида не святая. Она оценивает ситуацию самым мирским образом и, вместо того чтобы умолять Небеса об утешении, твердо смотрит вперед, как будто бросает вызов себе (в зеркале) и своим зрителям, чтобы они относились к ней, не вздрагивая от боли. Как и на многочисленных изображениях мексиканских Мадонн, щеки ее залиты слезами, но по выражению лица видно, что она стойкая. Лицо ее – такая же маска, какими бывают лица индейских идолов.

Для того чтобы изобразить одиночество, сопровождающее эмоциональное и физическое страдание, Фрида пишет себя на фоне необозримой, тоскливой равнины. Овраги, прорезавшие землю, есть метафора к ее израненному телу, вокруг пустыня, лишенная жизни. Вдалеке, под безоблачным небом, видна голубая полоска моря. Когда Фрида писала свое генеалогическое древо, она использовала океан, чтобы обозначить тот факт, что ее предки со стороны отца жили в Европе. В ее первом «Автопортрете» это был, по ее словам, «синтез жизни». Море в «Сломанной колонне», похоже, представляет надежду на другие возможности, но оно так далеко, а Фрида так изломана, что эти возможности едва ли достижимы.

6. Диего: принц-лягушка

К тому времени, когда Алехандро вернулся из Европы, к концу 1927 года, Фрида настолько восстановила свое здоровье, что готова была вести почти нормальную, активную жизнь. Хотя она не возобновила занятий – у нее все еще болела нога, а кроме того, ей хотелось рисовать, – она вернулась в свою старую компанию из Начальной. Большинство ее приятелей были уже в университете, и взрывы ракет и водяные бомбы проложили путь к национальным студенческим съездам и демонстрациям протеста.

Сражения велись по двум поводам: кампания Хосе Васконселоса на президентских выборах 1928–1929 годов против Паскуале Ортиса Рубио – первый повод, и второй – движение к университетской автономии. Сражение за первую цель было проиграно, за вторую – выиграно в 1929 году.

Бывший президент Альваро Обрегон, переживший покушение на жизнь и восстание, получил президентский пост в январе 1928 года. Спустя шесть месяцев он был убит. Временно назначили президентом Эмилио Портеса, и выборы планировалось провести в конце 1929 года. Васконселос, который считал, что режим Кальеса был более коррумпированным и тираническим, чем диктаторство Порфирио Диаса, решил соперничать с Ортисом Рубио в качестве кандидата от Национальной антиперевыборной партии. Он знал, что у него нет надежды на победу в выборах, но и он, и те, кто его поддерживал, считали, что сражение против caudillaje (правление военных) за возрождение демократии мексиканского духа начала 1920-х годов было крайне необходимо для морали.

Борьба за университетскую автономию не была связана с президентской кампанией, но частично это тоже было восстанием против давления правительства. В сущности, все началось в 1912 году, когда Хусто Сиерра декларировал, что университет, который он основал за два года до этого, должен быть свободен от вмешательства правительства. Первый ректор института Хоакин Эгийя Лис шел дальше. Он сказал, что университет должен быть автономным. В конце концов 17 мая 1929 года началась всеобщая студенческая забастовка, когда президент Мексики закрыл высшую школу после того, как студенты отказались признать новую систему экзаменов. Студенты объединялись, устраивали протестные митинги и несли антиправительственные плакаты. Правительство пыталось разгонять манифестантов с помощью конной полиции, пожарных шлангов и даже стрельбы. Алехандро Гомес Ариас, избранный в январе 1929 года президентом Национальной студенческой конфедерации, был неоспоримым лидером в этой борьбе. «Самураи моей страны, – обращался к своим товарищам в зажигательных речах Алехандро. – Нас не сломит жестокость!» В июле был принят закон о Государственном автономном университете Мехико, документы были подписаны, одобрены конгрессом и на церемонии вручены Алехандро.

Другим студенческим лидером, страстным обличителем милитаризма и империализма, выступавшим с многочисленными речами против властей и за Васконселоса, был Герман де Кампо. В течение долгих месяцев 1927 года, когда Алехандро был в Европе, а Фриду заковывали в один за другим ортопедические корсеты, ее дружба с «Германсито эль Кампирано», как она ласково называла его, укреплялась. Фрида обожала веселый нрав красивого молодого человека, его жизнерадостность, страстность. Денди с головы до ног, он произносил горячие речи с бутоньеркой в петлице, в элегантной шляпе и с тростью из индийского бамбука. Де Кампо погиб вскоре после того, как была выиграна битва за университетскую автономию, его заставила замолчать полицейская пуля, в то время как он произносил речь в защиту Васконселоса на демонстрации в парке Сан-Фернандо.

Именно Герман де Кампо в начале 1928 года ввел Фриду в круг друзей ссыльного кубинского революционера, коммуниста Хулио Антонио Мельи, который был, как и Алехандро и де Кампо, студентом юридической школы. Мелья издавал студенческую газету «Tren Blindado» («Бронепоезд») и «El Liberador» («Освободитель»), официальный орган Антиимпериалистической лиги, и участвовал в издании коммунистической «El Machete» (мачете – крестьянский нож для