Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

сестренку Нюрку. Мальчик успел намертво спрятать Нюрку в старой, заваленной лапником яме от вывороченного дерева, как только услышал немецкие разговоры.

И теперь он не знал, что с ней будет, когда его самого не станет.

— Шнеллер, руссиш кинд! Пошел, пошел! — немецкий офицер брезгливо наморщил нос под заиндевевшей подбитой мехом шапкой и грубо толкнул пацана пистолетом в спину. — Нихт шлепать, шкет! Если ты делай фокусы — их верде дихь шиссен. Пристрелю, ферштейн? Пошел!

Мальчишка лишь судорожно вздрогнул, утер грязный нос рукавом и, глотая горькие слезы бессилия, упрямо побрел дальше, забирая чуть правее, к густым зарослям старого малинника.

А в следующее мгновение морозная тишина просеки разорвалась оглушительным, хлестким грохотом.

Из заснеженных кустов слева от них внезапно, без предупреждения ударило оружие.

Оглушительно защелкали выстрелы, и шедшего за офицером немца с автоматом срезало в одну долю секунды.

Автоматчик охнул, навзничь повалился спиной в сугроб и перед самой смертью судорожно, мертвой хваткой зажал спусковой крючок. Его автомат вскинулся стволом к небу и разразился длинной, протяжной и оглушительной очередью, срезая ветки елей и осыпая наст ледяной крошкой.

В ту же секунду свинцовый шлепок достал второго фашиста, который помогал идти раненому. Тот дико вскрикнул, и оба они повалились на колени.

Мальчишка от этого страшного грохота на одних инстинктах рыбкой прыгнул в сторону, зарывшись лицом в глубокий снежный ухаб.

Вот теперь ему впервые стало по-настоящему, до судорог страшно. Он намертво зажмурился, вжав голову в воротник, пока над его ушанкой со свистом пели пули. Прямо над его телом завязалась яростная, короткая перестрелка на пистолетных дистанциях, воздух мгновенно затянуло кислым пороховым дымом. Гулко и часто захлопал советский ТТ, ему хлестко огрызнулся чужой «Вальтер».

Спустя несколько бесконечных секунд сухой треск выстрелов внезапно прекратился. Вместо него над сугробом раздались звуки жуткой, тяжелой и надсадной возни во время рукопашной схватки — мужское кряхтение, хруст сминаемого наста, матерная брань и звонкие смачные удары кости о кость.

Паренек пересилил сковавший его ужас, приоткрыл глаза и робко, воровато обернулся назад, приподняв голову над краем ухаба.

То, что он увидел сквозь пелену морозного тумана, заставило его окончательно замереть. Всего в двух шагах от него, прямо в грязном снегу у поваленного бревна, молодой советский танкист в замасленном черно-синем комбинезоне и шлемофоне яростно, насмерть боролся со страшным немецким офицером за зажатый в их руках вороненый пистолет.

* * *

Немец был тяжелым.

Высокий и худощавый, он все равно оказался крупней меня. А еще — старше. Но главное, физически сильней.

Он лежал сверху, вцепившись в мой наган, и силился отобрать у меня оружие, схватив его дрожащими от натуги руками.

Лицо его, серое, грязное, измученное, было так близко, что я мог почувствовать его несвежее дыхание. Офицер до хруста стискивал зубы, пучил глаза, и давил. Давил и давил, выворачивая ствол в мою сторону.

Я же сопротивлялся. Сопротивлялся изо всех сил, стараясь вдавить ствол ему в грудь. Однако дуло нагана неумолимо опускалось, направляя жерло в мою сторону.

Я четко знал — силой мне не победить. А потому нужно было придумать что-то еще.

Где-то вне моего поля зрения дрался Седой. Он страшно матерился, борясь с раненым немцем, а потом я услышал четкий, глухой удар, как если бы камнем бабахнули в землю. Потом еще и еще один. Удары повторялись и повторялись, словно метроном, отсчитывающий ритм чьей-то смерти.

— Штирб шон, руссише бестие! — прошипел немец, чувствуя, что руки мои слабеют.

— Пошел… На хер, — ответил я сквозь зубы.

Я налег, стараясь перехватить пистолет поудобнее, мы с немцем заворочились, и случилось так, что я на мгновение повернул голову. И наткнулся на чужой взгляд.

Тот самый мальчишка, который, казалось, испарился, как только завертелось, лежал совсем рядом и, обернувшись, таращился на меня удивленными, округлившимися от ужаса глазами.

— Текай… Отсюдова… — прошипел я. — Ну же…

Он не отреагировал. Лишь удивленно моргнул.

— С-спасайся, язви тебя…

Он снова даже не пошевелился.

— Сука… — выругался я, отворачиваясь и снова заглядывая в безумные глаза немца.

— Ты… — зашипел он на русском, — умирайт, руссиш швайн…

— Обосрешься, — ответил я и вдруг ослабил руки.

Немец резко опустился, когда сопротивление моих мышц пропало. Ствол уперся мне в ключицу. Немец торжествующе нажал на спуск.

Наган просто щелкнул вхолостую и затих.

Глаза немца удивленно округлились от изумления. В пылу боя он даже не заметил, как мизинец моей неудобно схватившей револьвер руки заблокировал курок.

А в следующее мгновение рожа немецкого офицера и вовсе исказилась от боли. Он ойкнул, обернулся посмотреть, что же случилось, и я просто вывернулся и огрел его локтем прямо в ухо.

Немец содрогнулся, на миг ослаб, и в этот момент краем глаза я успел заметить, что лежавший на снегу полминуты назад пацан оказался рядом с нами и… что есть сил вгрызся немцу зубами в бедро.

Немец от моего удара растерялся, выронил пистолет, но не успел он упасть, как я врезал ему в рожу еще и кулаком.

Он немедленно обмяк, как безвольная кукла, упал мне на грудь. Я тут же схватил его за одежду, выбрался наверх, заметил и схватил застрявший между нами наган.

Когда немец очнулся, я уже сидел на нем, а ствол нагана смотрел прямо ему в лицо.

Мальчишка же вовсе уже успел вскочить на ноги, да так и застыл над нами, глубоко дыша.

— Обосрался? — проговорил я, держа на мушке изумленного немца.

До конца осознав ситуацию, в которой он оказался, немец помрачнел. Худощавое лицо его опухло от моих ударов. Глаза холодно померкли, а белесые брови хмуро сползли к переносице.

— Ж-живой парень? — вдруг раздался голос Седого. — Не ранен?

Старший лейтенант, глубоко дыша, поднялся на ноги. В руках его поблескивал от черной крови большой, выковырянный из снега камень.

— Не ранен, — только и смог пискнуть мальчишка.

Я глянул на него краем глаза. Мальчонка лет десяти просто таращился на лежавшего подо мной немца, напрочь забыв о большой ссадине на губе, которую он, видимо, содрал о грубые штаны фашиста.

— Ну и хорошо, — отдышался Седой, пряча белые волосы под поднятый с земли шлемофон. — Беги отсюда. Нечего тебе смотреть, что тут дальше делаться будет.

С этими словами Седой встретился своим холодным взглядом с немцем.

Однако я не спешил стрелять. Что-то в чертах лица офицера казалось мне знакомым. Будто бы я где-то уже видел