Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

котором в газетах писали, у которого награды на груди блестят. — Продолжил я.

Семен едва заметно опустил голову.

— Ты был во всем прав, — тихо сказал вдруг он.

— Вас, — проигнорировал я его слова, — которого называли «Мастером танковой засады», победило.

— Ты был во всем прав! — прокричал он, резко обернувшись. — Доволен? Ты предупреждал, что это может случиться в бою! Я считал, что смогу это пересилить! И вот! Не смог! Не смог и на ровном месте весь экипаж подставил! Ты понимаешь⁈ Машина вместе со всеми нами чуть не погибла, если б не ты!

Я молчал, глядя в его серые глаза.

Он замолчал, глубоко дыша. Потом вдруг пошатнулся, схватился за грудь. Дыхание его сбилось. Седой согнулся. Оперся о колено, борясь с новым, подкатывающим к горлу приступом.

— Кому… Кому нужен такой ненадежный командир?.. — просипел он негромко. — Я… Я даже с собственными нервами справиться не могу… Куда мне экипажем командовать?..

— Просто сдаться — не выход, — проговорил я беззлобно и спокойно.

Дыхание Седого становилось все сбивчивее, делалось хриплым и натужным. Он принялся комкать себе воротник, стараясь судорожно нащупать пуговицы комбеза и гимнастерки, чтобы расстегнуть.

— Где б мы все сейчас были, если бы сдались? — продолжал я. — А не было бы нас. Не было бы вас. Меня. Парней, — я кивнул назад, туда, где вдали темнел громоздкий силуэт КВ-2. — Что бы с нами было, если б мы оружие сложили, как большая часть Европы?

Седой хотел мне что-то сказать, но собственное, взбунтовавшееся против него дыхание ему не дало. Он покраснел, силясь произнести хоть слово.

— Мы бы умерли, — сказал я. — Или рабами стали для немецких господ. А потом — все равно бы умерли. Но мы боремся. Весь советский народ борется. Из последних сил борется.

Седой вдруг взял себя в руки, так ему хотелось мне возразить, а потом принялся через силу методично, по счету, дышать. Ровно так же, как показывал ему я тогда под елкой. И в тот раз, под телегой.

Видя, как бороться стал и он, я едва заметно улыбнулся, но подавил улыбку.

— Ты… Ты не понимаешь, — смог проговорить он, подняв голову, — пе-песенка моя уже спета…

— Так чем ты хуже советского народа? — покачал я головой. — Чем ты хуже, раз уж ты его часть? Его кровь?

— Я… — он продышался, и хрипы стали отступать. Медленно, с трудом, не желая терять своих позиций, прямо как немцы под Москвой. Но стали. — Я подвел их, — проговорил он уже гораздо ровнее. — Чуть было не сгубил всех сегодня, как тогда, как в прошлый раз…

Он медленно выпрямился, хрипы исчезли из его дыхания.

— Зачем нужен такой, как я? Такой командир, который в самый ответственный момент свою работу делать не может? — уже не сбиваясь, произнес он, почти что справившись с приступом. — Никто даже не поймет, никто не подскажет, как мне эту чертову хворь забороть! Была бы рана, была бы понятная болезнь — так от нее вылечиться можно! — Голос его стал сильней, громче, увереннее. И чище, — а тут что? Тут никто мне не скажет, что делать! Не скажет, какое лекарство принять, чтобы быть таким, как раньше!

Он зло уставился на меня.

— И знаешь почему? Потому что болезнь эта не телесная. Потому что у меня душа болеет! Вот почему! И справиться с этим нельзя!

Последние слова он почти прокричал. А потом опустил взгляд и уже гораздо тише сказал:

— Я не могу вести экипаж в бой. Не могу, потому что подведу их. Потому что из-за меня они могут погибнуть.

— Нельзя, говоришь? — я вдруг улыбнулся Седому.

Старлей услышал мой повеселевший тон и, решив, видимо, что это я так над ним издеваюсь, резко, зло поднял на меня свой взгляд.

— Бронин, — прошипел он, — я тебе тут душу изливаю, а ты все ехидствуешь?

— Так ты же справился, — хмыкнул я. — Только что.

Седой вдруг непонимающе нахмурился. Сглотнул, словно бы пытаясь проверить, стоит ли в горле привычный ком.

— Сам, — широко улыбнулся я. — Без чужой помощи.

Лицо Седого вдруг вытянулось от удивления. Небольшие, серые его глаза округлились, сделались вдруг ясными и посветлели.

— Я… Справился?.. — как бы недоверяя самому себе, спросил он. И схватился за грудь. — Я?

— Ты, Семен, — кивнул я в ответ.

Седой вдруг быстро-быстро заморгал. Обвел поле перед ним таким непонимающим взглядом, будто только что оказался совершенно в другом, незнакомом ему месте.

— Да как это?..

— Все можно научиться преодолевать, — проговорил я. — И страх. И боль. Любую болезнь можно научиться лечить. С любой можно бороться.

Седой уставился на меня, совсем другим, каким-то по-детски наивным взглядом.

— Просто нужно знать, как, — проговорил я с улыбкой.

Несколько мгновений мы стояли друг напротив друга, заглядывая один другому в глаза. Потом вдруг Седой покачал головой.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил он ошарашенно. — Откуда ты все это… умеешь?

Я не ответил, лишь продолжал молча смотреть ему в глаза.

— Откуда ты взялся? — прошептал он с придыханием.

А потом где-то в лесу щелкнула ломающаяся под ногой ветка.

Мы с Седым почти синхронно пригнулись. Он обернулся назад, вглядываясь в черную стену зарослей.

Мы молчали, затаившись, словно в засаде. А потом услышали, как откуда-то из глубины посадки прозвучала приглушенная деревьями и расстоянием немецкая речь.

* * *

— Мда… — выдохнул Назаров, сидя на башне, и комкая в руках большой кусок промасленной ветоши. Радист встал на колени, свесил голову и еще раз глянул на отверстия пробоя. А потом взял да и заткнул дыру в маске пушки своей тряпкой.

Когда он почувствовал на себе тяжелый и несколько ироничный взгляд Лобова, то пробурчал:

— Чтоб сквозняка не было.

— Броневое усиление что надо, — хмыкнул Лобов угрюмо.

— А у тебя что? Лучше идеи есть? Умник… — сухо ответил Назаров. — Ты, кажется, все никак уши не долечишь? Хочешь вообще башку отморозить?

Лобов не ответил. Только хмыкнул, глядя вперед, на виднеющийся вдали мост.

— Ой дурак… Ой дурак… — сплюнул Назаров. — За тебя ж переживаю. Мне внизу не дует!

С этими словами он полез ко второму