Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

экипажа терял? Когда-нибудь видел, как они в корчах погибают?

Они застыли, буравя друг друга взглядами.

— Да, — выдал Лобов, а потом развернулся и ушел куда-то за правый борт танка.

Корнев остался стоять один, мрачно глядя себе под ноги.

— У всех тут товарищи гибнут, — тихо, примирительно проговорил Назаров. — Тут уж ничего не попишешь.

Корнев не ответил, лишь устроился обратно на корточки.

— Может, у Бронина тоже все померли, — пробормотал Назаров. — Только мы, хоть, лица наших товарищей помним. А он — ничего.

— Или он все врет, — холодно отрезал Корнев. — И совсем не тот, за кого себя выдает. Взялся неведомо откуда и теперь нас за нос водит.

— Климова за нос так просто не поводишь, — ответил Назаров тихо. — И тот его признал.

Снова помолчали. Казалось, ветра здесь, у земли, совсем не было. Но на высоте, в верхушках сосен и елей, он выл. Выл заунывно и зло. Холодно.

Где-то за мостом время от времени раздавался треск пулеметных очередей. Глухо вспыхивал гул артиллерийских выстрелов.

— Бабка моя, — вдруг заговорил Синица, доев свой сухарь, — совсем темная была. Ни читать, ни писать никогда не умела и даже не старалась. Потому как мы с совсем глухого дальнего хутора родом.

Все сидели под гусеницей. Назаров крутил в руках гармошку. Корнев не торопясь докуривал козью ножку. Слушал.

— Она не раз и не два рассказывала, — продолжал Синица, — что иногда, в самый трудный час, человеку на помощь приходят деды.

— Кто? — прыснул Корнев.

— Деды, — совершенно серьезно повторил Синица. — Духи предков, значится. Если в семье или у мира большая беда, предки приходят. Иногда во сне советом делятся. Иногда беду отводят.

Назаров с Корневым недоуменно переглянулись.

— Рассказывала она как-то, — продолжил Синица, вполне серьезно, — что во время революции, когда белые казаки хутор наш пограбили и едово все отобрали, бабка с дедом чуть с голоду не окочурились. И пришел к ним в один из дней молодой парень. Босой, в одной рубахе, а принес гарнец зерна. Принес и попросил каши сварить со своих запасов.

— Ну и что? Сварили? — хмыкнул Назаров.

— Сварили, — покивал Синица. — Наелись. А на следующее утро парня как не бывало. А мешок-то он оставил, — Синица обернулся, уставился на обоих танкистов. — А бабка говорила, что никакой это был не парень, а дед ейный. Потому как сам молодой — а глаза как у старика.

Назаров с Корневым снова переглянулись.

— Тьфу ты… россказни, — сплюнул наконец Корнев. — Бабка твоя безграмотная, никак староверка? Или, может быть, язычница? А сам-то ты что? За советскую власть, или, может быть, тоже в свои сказочки веруешь?

Синица ничего не ответил и обиженно отвернулся.

— А? Веруешь? — пихнул его локтем Корнев.

— Да отстань ты от парня, — поморщился Назаров. — Чего ты к нему прицепился?

— А чего он глупости говорит? А? Я вообще-то…

Договорить Корнев не успел. Все потому, что там, в дальней посадке, куда ушли Бронин с Седым, раздалась протяжная автоматная очередь.

Глава 12

Немецкие голоса зазвучали громче, и Седой, вглядываясь куда-то вглубь посадки, быстро махнул мне рукой, давай, мол, к земле.

Сам он немедленно упал между кустов.

Я пригнулся, проделал несколько шагов, поравнявшись с ним, и лег в снег рядом.

— Вот уж падла… — прошептал Седой. — Не хватало нам еще на фашистских недобитков наткнуться…

— Тихо, — бросил я, пригибаясь к земле.

Голоса гундели где-то среди деревьев. Под тяжелыми фашистскими сапогами смачно хрустели ветки и продавливаемый с каждым шагом сухостой.

— Давай откатываться, — шепнул мне Седой. — Назад, к танку. А там попробуем по ним из пулемета…

— Шнеллер, руссиш кинд! Пошел, пошел!

Седой осекся. Враг приблизился настолько, что мы смогли разобрать речь одного из фрицев.

— Они кого-то ведут, — прошептал я тихо, дыша в снег.

— Сука… — выдохнул Седой.

— Нихт шлепать, шкет! — снова зазвучал злой, гавкающий голос фрица. — Арбайтэн ногами, шнель! Если ты делай фокусы — их верде дихь шиссен. Пристрелю прямо тут, ферштейн? Пошел!

— Я иду… Иду… — раздался вдруг… пацанячий хмурый голос.

— Погоди-ка, командир, — сказал я и медленно, аккуратно принялся вставать.

— Ты что делаешь, Бронин? — зашипел Седой. — Куда лезешь? А если увидят?.. Как уток нас постреляют!

Я его не послушал. Аккуратно, чтобы случайно не зашуршать кустами, сел на корточки. Потом привстал.

И увидел их.

Шагах в десяти от нас, прямо посреди посадки, продираясь сквозь сухие ветки, шли четверо фашистов. По их тяжелому, неуверенному и торопливому шагу, а также потрёпанным, грязным белым маскхалатам, надетым поверх серого сукна, я сразу понял, что это не обычные тыловики, а остатки той самой разбитой нами батареи немецких зениток, которые теперь пытались скрытно уйти лесом на запад.

Трое из них шли чуть позади. Из-под распахнутых воротов их маскхалатов виднелись темно-зеленые воротники френчей, а на головах сидели глубокие стальные каски-сферы M35, густо измазанные грязным известково-белым камуфляжем.

Один был вооружен тяжелым, коротким МР-40, другой же — тащил раненого. У последнего дела были плохи. Он повис на своем дружке, а белый его маскхалат от пояса по самую щиколотку правой ноги потемнел от крови.

Но больше остальных мое внимание привлек шедший первым офицер.

Это был высокий, суровый мужчина лет тридцати двух, в заиндевевшей шинели Люфтваффе и в глубоко надвинутой на лоб офицерской, подбитой овчиной зимней шапке.

Черты его бледного лица казались высеченными из камня, а тонкие обветренные губы были упрямо сжаты. В правой своей руке, затянутой в кожаную перчатку, он держал взведённый «Вальтер», а левой жестко, бесцеремонно толкал в спину идущего впереди пленника.

Перед ними, утопая по самые колени в глубоком, вязком насте и подснежной сухой траве, тяжело брел мальчишка лет десяти.

На нем было старое, заношенное серое пальтецо с чужого плеча, подвязанное обрывком грубой пеньковой веревки, и дырявые, обмотанные грязными тряпками валенки, которые ему приходилось высоко задирать при каждом шаге.

На голове пацана криво сидела драная цигейковая ушанка, из-под которой выбивались грязные светлые волосы.

Мальчик страшно замерз: его маленькое лицо сделалось совсем белым и казалось почти прозрачным от лютого тридцатиградусного мороза. Губы посинели. Он шел, судорожно втягивая голову в плечи и едва не