Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

шагов двадцать, однако парень, умудрившийся почти бесшумно удрать от нас, пока мы были заняты офицером, всё сильней и сильней углублялся в чащу. Потом он вдруг и вовсе исчез, будто сквозь землю провалился.

— Домой, что ли, намылился? — пробормотал Седой задумчиво. Потом обернулся к двум танкистам, подоспевшим к нам. — Значит, слушай мою команду, — он указал на Фогеля, — тела погибших обыскать. Этого под конвой и до танка. Потом — попробуем поймать волну и доложить нашим что…

— Э-ге-гей! — раздался вдруг мальчишечий голос.

Все почти разом обернулись на крик.

— Э-ге-гей!

Крохотная фигурка паренька, застывшая от нас метрах в тридцати, вытянулась теперь в полный рост. Паренёк махал нам шапкой.

— Э-ге-гей! На помощь!

Когда Седой приказал Лобову и Назарову уводить немца, мы с ним сорвались с места почти одновременно. Тяжело проваливаясь сапогами в глубокий, перемешанный с сухой травой наст, направились к парню.

Мальчишка стоял метрах в тридцати, у самого края густого, заваленного буреломом малинника, и отчаянно махал своей облезлой цигейковой ушанкой.

Его маленькая фигурка в сером пальтеце казалась совсем крохотной на фоне огромных, уходящих в хмурое небо заиндевевших елей.

— Сюда! Сюда, скорее же! — закричал он, завидев, что мы движемся к нему, и его тонкий, но угрюмый до этого момента голосок сорвался теперь на плач.

Мы быстро приблизились, пробиваясь сквозь молодые хлёсткие хворостины шиповника и сухие ветви бузины.

— Нюрка… Нюрка моя замёрзла совсем! — заплакал парнишка, когда мы оказались почти рядом. — Не… Не могу её растолкать!

Я продрался сквозь хлёсткие, колючие ветки мёртвого кустарника первым, едва не выронив зажатый в руке наган, и выскочил на небольшую, укрытую от ветра ложбину.

Прямо у подножия огромного вывороченного корня вековой сосны, в глубокой земляной яме, которую мальчик очистил от наброшенного сверху лапника, лежала девочка.

Ей было от силы лет семь. Её маленькое, бледное лицо казалось высеченным из куска речного льда, ресницы намертво склеились густой коркой инея, а посиневшие, припухшие губы были плотно сжаты. Малышка лежала, свернувшись калачиком, и не издавала ни единого звука.

— Я ж не знал! — крикнул мальчишка, когда мы с Седым бросились в яму. — Я ж не думал! Я ж хотел её только спрятать! От немцев спрятать!

Парень, назвавшийся Гришкой, с размаху упал перед ней на колени, его чумазое лицо мгновенно залили горькие, крупные слёзы. Он судорожно, в панике зачерпнул пригоршню колючего снега и попытался тереть сестре бледную, как известь, щёку.

— Снегом не тереть, дурак! Стой! — рявкнул я, мёртвой хваткой перехватывая его маленькое запястье и оттаскивая пацана в сторону. — Кожу сорвёшь, кровь застудишь намертво! Семён Афанасьевич, помогай!

При критическом обморожении, когда человек уже без сознания, всякие дедовские растирания — это верная смерть.

Я мгновенно, не обращая внимания на лютый тридцатиградусный мороз, рванул пуговицы своего замасленного полушубка, отбросил его в сторону. Упал на колени на самое дно ямы, бережно, но сильно подхватил окоченевшее, хрупкое тельце девчушки и прижал его прямо к своей горячей груди.

Это был единственный надёжный способ вернуть тепло, когда собственное сердце ребёнка уже отказывается качать кровь по периферии.

Нюрка была холодной, как могильная плита. На мгновение мне показалось, что я держу в руках мёртвое тело, но мой палец, прижатый к её бледной шее под челюстью, всё же уловил едва заметный, ниточный и редкий толчок пульса.

— Давай вот так! — опытный Седой тут же подскочил к нам, держа в руках мой полушубок, окутал им девочку.

— Они б её постреляли! — плакал рядом Гришка. — Постреляли! Я только спрятать её хотел!

— Всё нормально будет, — бормотал я, растёрся ребенку спину, — ничего. Нормально.

Громов тоже сориентировался мгновенно, отбросив в сторону всякую растерянность. Он шумно подышал на свои огромные, мозолистые ладони, растёр их докрасна и аккуратно, но с силой запустил пальцы под мышки девчонки, чтобы скорее разогреть своим теплом кровь в её артериях.

— Ну? Чего ты разнылся? — обернулся он к обмякшему от бессилия Гришке. — Немцев не боялся, и тут не боись! Слышишь меня⁈

— Я… Я совсем забыл, что она замёрзнуть может… — всхлипнул ему в ответ парень. — Я… Я хотел её от них уберечь!

— Уберёг, — стиснув зубы, проговорил я, — а мы — от мороза убережём.

— А если она… — забормотал он вдруг.

— Всё будет хорошо, — отрезал я уверенно.

— Ну, — Громов глянул на неё, — сейчас отогреется…

Мы сидели в этой тесной яме минуты три, отдавая девчонке всё, что у нас было сейчас — человеческое тепло.

Наконец под моей курткой маленькое тельце Нюрки внезапно, судорожно содрогнулось. Малышка сделала первый, глубокий и прерывистый вдох, воздух с хрипом заклокотал у неё в горле.

Её синие губы дрогнули, по ногам пробежала крупная, спасительная дрожь — рефлекс запустился, кровь пошла к сердцу. Не приходя в сознание, девчонка слабо, жалобно застонала и инстинктивно, ища спасения, ещё сильнее вжалась в тепло моей груди.

— Пошла, пошла, родная… — совершенно неожиданно и искренне улыбнулся Седой, всё ещё держа руки подмышками девочки. — Задышала, Витька!

Я вдруг поймал себя на мысли, что ни разу не видел, чтоб Громов так по-настоящему радостно, а самое главное — так открыто улыбался.

Седой аккуратно высвободил руки и устало поднялся на ноги, вытирая грубые, распаренные пальцы о штаны. На его бледном, обветренном лице всё ещё играла эта странная, совершенно не свойственная ему улыбка.

— Снимай полушубок, командир, — коротко бросил я, не отнимая Нюрку от себя и аккуратно кутая её в свою куртку. — Заворачивай нас сверху. В кокон её надо, чтоб ветер не продул, пока до танка донесём.

Седой послушно сбросил свой тяжёлый овчинный полушубок, накрыл меня вместе с ребёнком и намертво затянул поверх этого импровизированного кокона широкий кожаный ремень своей портупеи.

Я поднялся на ноги, надёжно и крепко прижимая к себе драгоценный свёрток, в котором тихонько шевелилась возвращающаяся к жизни Нюрка.

Старший лейтенант Громов повернулся к Гришке, весомо приобнял пацана за ссутуленные плечи и легонько подтолкнул вперёд, к выходу из малинника:

— Идём, малец. Живая твоя Нюрка будет. Теперь не замёрзнет. Шапку надень, уши отморозишь. Ну, — он обернулся ко мне, — бегом к танку, хлопцы, время не ждёт!

* * *

— Куда его девать, мужики? На броню сажать или в сугроб мордой ткнуть? —