Читать книгу - "Танкист. 1941. Том 2 - Артём Март"

падая на каждом ухабе, но стоило ему замешкаться, как офицер Люфтваффе тут же грубо подгонял его вперед стволом своего пистолета.

И все же мальчишка не показался мне испуганным.

Маленькое, чумазое лицо его приобрело жесткое, холодное выражение. Небольшие темные глаза зыркали на немца с ненавистью, каждый раз, когда тот пихал его в плечо.

— Долго еще идти? — бросил офицер зло. — Сколько?

Парень в ответ что-то ему пробубнил.

— Гут, — ответил офицер. — Шнеля! Пошел! Хлоп-хлоп!

— Бронин, — шептал мне Седой откуда-то снизу. — Ты чего там высматриваешь⁈ Заметят!

Но я не отреагировал, пытаясь понять, куда мальчишка ведет фрицев, и что им вообще от него надо.

— Бронин! — Седой вдруг неудачно пошевелился, схватив меня за штанину комбеза, и под тяжелым рукавом командира затрещал примятый нами сухостой.

Немцы все как один тут же застыли на месте. Я, не теряя времени, нырнул обратно в кусты и прижался к земле.

— Бронин…

— Тихо… — шепнул я Седому.

Громов немедленно замолчал.

В посадке тут же зазвучали голоса фашистов. Болтали они на немецком и о чем-то спорили.

Седой, почувствовав, что к нему подкатывает очередной приступ, изо всех сил зажал себе рот руками. Засопел носом, сдувая снег с земли.

Мы были совсем близко. Реши они прошерстить окрестности, укрыться от фашистов нам будет почти невозможно.

Но на нашей стороне было одно обстоятельство — они торопились. Торопились отойти. Торопились, потому что у них был раненый.

И искать они не стали.

— Шнеля! — пробубнив еще что-то парню, подогнал его офицер.

Мы с Седым услышали, как ветки снова затрещали под их ногами. Немцы вновь зашагали к своей цели, какой бы она ни была.

— У них пацан, — проговорил я тихо.

Седой не без труда справился с дыханием. Гулко выдохнул ртом. Потом сглотнул и глянул на меня.

— Что?

— Их пацан куда-то ведет, — сказал я напряженно. — Совсем малой. Лет десять.

— Сам ведет? — нахмурился Седой.

— Под стволом пистолета. Они его в плен взяли.

Седой помрачнел. Потом обернулся так, будто пытался увидеть от самой земли застывший далеко-далеко от нас танк. Потом он глянул на меня. Во взгляде его блеснула рациональная нерешительность командира.

— Вооружены? — бросил он.

Я полез в карман, достал свой наган. Аккуратно перевернувшись на бок, проверил, полон ли барабан.

— Надо его доставать, — прошептал я.

Седой мрачно задумался. Потом зло сплюнул и выдал:

— Вот сука…

— У них пистолет-пулемет, — продолжил я, перевалившись на пузо, — у офицера — пистолет. Еще двое безоружные. Один раненый.

Седой стиснул зубы.

— Постреляют нас как голубей, — прошептал он.

— Или нас, — я поднялся, сел на колено, — или того пацана.

— Вот падла… — Седой тоже стал подниматься и достал свой ТТ. — Вот какого черта этому недорослю вздумалось тут валандаться? Что, не видел, что ли, что тут бой идет? Что нельзя сюда соваться⁈

Я щелкнул барабаном, совместив боек с капсюлем первого патрона. Потом поставил курок на предварительный взвод. Глянул на Седого.

Седой сглотнул. Выругался матом, а потом медленно передернул затвор своего ТТ.

— Ну и чего? — спросил он, вглядываясь куда-то в кусты впереди. — Идеи-то есть, как его доставать?

— Ну, — я зло ухмыльнулся, засунул наган за ремень, — парочка найдется.

* * *

Гришка не боялся этих серых, одетых в грязные, заляпанные кровью камуфляжи людей. Не боялся он даже злого немецкого офицера, который постоянно кричал на него, держа дуло своего блестящего пистолета у его виска.

Страха внутри его маленького, промерзшего до самого хребта тела почти не осталось — его до краев выжгло глухой, страшной и совершенно недетской злостью.

Злостью за то, что этот человек пришел сюда и принес с собой войну. За то, что война эта так быстро пришла к нему в родную деревню. За то, что она унесла почти всех родных ему людей. Почти всех, кого он вообще знал.

Однако больше всего на свете он сейчас злился совсем не на этого страшного немца.

Неприятное чувство грызло его изнутри, не давало покоя, бередило душу.

Гриша не мог еще понять этого чувства. Не мог осознать своим молодым умишком, что злиться он в первую очередь на себя. И что чувствует он обиду и вину. Вину за то, что недостаточно взрослый, чтобы дать этим людям отпор.

«Был бы я старше, — думал он, переставляя оледеневшие ноги, — был бы я взрослый… Было б у меня хоть чуть-чуть больше сил… Тогда бы… Тогда бы я смог дать вам, негодяям, отпор. Тогда бы… Тогда бы мне не пришлось бросить ее там одну».

Они перехватили его полчаса назад в густой лесопосадке, куда он пришел, следуя за далеким гулом боя.

Немецкий дозор, пробивавшийся лесом с разгромленного перекрестка, смял его в секунду, грубо заломив руки за спину.

«Благо только меня одного», — подумалось вдруг Грише.

Гриша думал, что его немедленно застрелят, но немецкий офицер в серой шинели, видимо, был другого мнения.

Фашисты, израненные, злые и страшные, дико замерзли, их губы посинели от лютого мороза, и им позарез нужно было найти хоть какое-то надежное укрытие, чтобы отогреться, перевязать раненого и переждать светлое время суток перед тем, как в ночи отойти к своим.

Ткнув блестящим стволом своего пистолета Грише между лопаток, старший немец лающим, хриплым голосом заставил его вести их в ближайший населенный пункт, предварительно выпытав у Гриши, откуда он, и есть ли там взрослые.

Гриша сначала хотел было соврать, сказать, что там, откуда он родом, стоит сейчас целая рота. Нет, целый полк советских солдат!

Но он не решился. Не решился, потому что внезапно понял — немца нужно было увести отсюда как можно скорее. Иначе в руки им попадет не только он сам.

Ближайшим местом была его родная, крохотная, наполовину выжженная прошлыми боями деревенька у ручья.

Паренек вел их вперед по заснеженному волоку, тяжело проваливаясь обмотанными тряпками валенками в вязкий наст, и судорожно сжимал кулаки в рваных карманах пальтеца.

В свои десять лет он уже слишком много успел повидать на этой войне и прекрасно, по-взрослому понимал, что живым его эти серые волки все равно не выпустят — он для них был не более чем живой щит.

На себя ему было уже наплевать, но внутри все болезненно сжималось от глухого, липкого ужаса за младшую