Читать книгу - "В тени восьмиконечного креста. Мальтийский орден и его связи с Россией - Петр Стегний"

клевещут открыто, «даже в публичных собраниях», хотя Орден мог бы «проводить политику, которая удовлетворила бы и нас, и Францию». Однако «гордыня — вот что отличает Орден и от монахов, и от солдат, но без присущих и тем и другим добродетелей». Конечно, «российский орел мог бы отгнать этих назойливых мух одним взмахом крыла», но «орлы с мухами не воюют». Вывод: миссией Саграмозо может воспользоваться Франция в своих видах, о чем Кавалькабо уже и сказал вице-канцлеру «в соответствующей, не задевающей его достоинства форме»[71].

В следующей, также шифрованной депеше[72] Кавалькабо более обстоятельно развивает свои идеи. Его основной тезис — констатация глубокого внутреннего кризиса Ордена, «запоздавшего с многими реформами, осуществленными в Европе». Описывая «внутреннюю деградацию» Ордена, Кавалькабо сравнивает его со «зданием, которое скоро рухнет», подточенное «дурным использованием огромных средств, скандальной жизнью, которую ведут рыцари, угнетением народа»[73].

Еще более резкие оценки положения дел в Ордене дает Кавалькабо в депеше от 11 января 1773 г.: «В последнюю ночь прошлого года, — пишет он, — в провинции и в городе прошли выступления (revolutions) народа, который мрет в нищете и рабстве. Уже давно не хватает самого необходимого продовольствия из-за того, что великий магистр и его заместитель монополизировали всё. В результате артиллерия в фортах была заряжена картечью и усилены патрули. В страхе перед народом они (Пинто и Альмейда. — П. С.) распространили слух, что эти меры приняты против русских»[74].

Во всех трех письмах Кавалькабо сообщает подробности тяжелой болезни 93-летнего Пинто, продолжавшейся шесть недель. «Он не принимает лекарств ни для души, ни для тела, но сохраняет ясную голову», — пишет он в конце сентября. А в январской депеше сообщает, что великий магистр назначил на время болезни своим заместителем известного недоброжелателя России «вице-канцлера, свою креатуру». Причем он информирует Панина, что счел нужным выразить протест орденскому Капитулу в связи с тем, что он не был официально информирован об этом назначении[75]. Формального ответа на свой протест Кавалькабо не получил[76].

Но дело, как нам кажется, не в этом: на третьем году пребывания на Мальте Кавалькабо наконец расправил крылья, почувствовал себя дипломатом, представляющим великую державу. В сочетании с открыто критическим отношением к порядкам, установленным Орденом на острове, и реальной двусмысленностью его официального статуса это составило своего рода гремучую смесь, которая не замедлила вскоре взорваться.

О напряжении, возникшем к осени 1772 г. вокруг Кавалькабо, свидетельствует и то, что вице-канцлер Магаленц не показал поверенному в делах письмо Э. Пинто от 24 сентября 1772 г., которое Саграмозо должен был передать императрице. Речь в нем действительно шла о том, чтобы попытаться заручиться более активной поддержкой Екатерины II в Острожском деле. Судя по имеющейся в письме ссылке на «меморию», представленную орденскому Совету бальи де Флери 22 марта 1772 г., Саграмозо было поручено хлопотать о коллективном демарше стран — участниц первого раздела перед польским королем в пользу Ордена. Великий магистр просил Екатерину снабдить Саграмозо рекомендательными письмами в Варшаву. При этом было добавлено, что «ежели Ваше императорское величество в благоденствии своем возможет способствовать благу нашего Ордена, то корысти российские толико же ему будут святы, как всех прочих его благодетелей»[77]. Понятно, что под «корыстями» имелось в виду содействие российскому флоту, ведшему успешные боевые действия в Архипелаге.

Несколько слов о сути Острожского дела. Началось оно после того, как польский магнат князь Янош Острожский, потомок Рюриковичей, не имевший мужского потомства, учредил еще в 1609 г. (и подтвердил это решение в 1618 г.) майорат в пользу своей старшей дочери. В случае прекращения ее потомства в прямом колене обширнейшие, насчитывавшие несколько сотен городов и деревень семейные владения князей Острожских должны были перейти в дом Яноша Радзивилла, женатого на младшей дочери князя Острожского (Радзивиллы с XIII в. имели семейное командорство в Стволовичах, первые же командорства Ордена Св. Иоанна существовали на территории Польши с XII в. По прекращении же обеих линий князь Острожский завещал учредить на основе созданного им майората командорство Мальтийского ордена. Случилось так, что последние прямые потомки Острожского и Яноша Радзивилла скончались уже в 1672 г. Согласно завещанию князя Острожского, дворянство краковского воеводства поручило управлять командорством от имени Ордена князю Иерониму Любомирскому, члену Мальтийского ордена. Однако родственники его оспорили это решение, и владения майората, несмотря на возражения Ордена, были разделены между ними. Так дело тянулось до середины XVIII в., когда после смерти одного из наследиков, князя Сангушко, появилось новое завещание, серьезно ущемившее финансовые интересы Ордена в пользу польского дворянства. В 1768 г. сейм Речи Посполитой утвердил завещание Сангушко.

В течение всего этого времени Орден настойчиво добивался признания своих прав на Острожский майорат, приносивший богатый доход. В 1748 г. граф Саграмозо имел в Петербурге не только тайные контакты с великой княгиней, но и удостоился аудиенции у Елизаветы Петровны. В 1757 г. канцлер А. П. Бестужев-Рюмин, поддерживавший тесные связи с «малым двором», ходатайствовал перед всесильным министром Августа III графом Брюлем о разрешении спора об Острожском майорате в пользу Мальтийского ордена. Однако в конце царствования Елизаветы Петровны, как и в начале екатерининской эпохи, политическая дистанция между Россией и Мальтой была столь же велика, как и географическая. Двусмысленная позиция Ордена в начале первой русско-турецкой войны екатерининского царствования только подчеркнула это обстоятельство.

Саграмозо появился в Петербурге весной 1773 г., уже после смерти Пинто, случившейся в начале этого года, 24 января. Новым великим магистром был избран 63-летний приор Наварры Франсуа Хименес («до сих пор он не был нашим другом», докладывал Кавалькабо в Петербург)[78]. На первых порах Саграмозо нашел обстановку в Петербурге неблагоприятной для выполнения своего поручения. Екатерина II не была расположена помогать Ордену в Острожском деле. На письме, отправленном к ней Саграмозо 12 июня 1772 г. из Лондона, она начертала для графа Н. И. Панина следующую резолюцию: «Прошу Вас дать Кавалеру Саграмозо очень вежливый и лестный ответ, поскольку это лично его касается, так как этот человек выказывал мне много привязанности в продолжение почти 30 лет. Без сомнения, если б его Орден должен был прислать сюда кого-либо, то никто не мог бы мне быть приятнее его. Но этот Орден такой walsch (презрительное наименование романских народов, которое Екатерина часто использовала в частной переписке. — П. С.), он так удалился от своих обетов и выказал нам так мало доброжелательства, что в этом Острожском деле, которое хотят провести при помощи нашего влияния, причем в случае успеха польские командорства наполнятся walschскими тварями, мне нет ни малейшей охоты беспокоиться для господ мальтийцев»