Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

«Я дразню смерть и смеюсь над ней, – любила она говорить, – так что она не может быть со мною хороша».

Хотя она писала в картинах смерть – свою собственную метафорически, других – буквально, – Фрида никогда не могла изобразить свой несчастный случай. Много лет спустя она говорила, что хотела это сделать, но не смогла, потому что для нее несчастный случай был слишком «сложен» и «важен», чтобы принизить его до простого понятного образа. Существует только один недатированный рисунок в коллекции зятя Диего Риверы. Его резкие, грубые линии показывают, что этот рисунок доставил Фриде такое страдание, что она не могла контролировать качество изображения. Время и место нарушены, все видится в ночном кошмаре: столкнулись две машины, на земле лежат невинные жертвы; там же – дом в Койоакане. Фрида изображена дважды: одна лежит на носилках, обмотанная бинтами, другая – просто одна голова, большая, почти детская, в ее прямом взгляде сквозит, возможно, воспоминание о потерянном bolero.

Но если Фрида и не изображала свой несчастный случай, то именно он и его последствия определили метод работы ее, уже маститого художника, – излагать то, что ей открылось, используя свое собственное тело: ее лицо – всегда маска, ее тело часто обнажено и изранено, так же как и ее чувства. Как и в письмах к Алехандро Фрида говорила, что хочет дать ему понять, какие страдания, в мельчайших деталях, «минута за минутой», испытывает она, так и в картинах Фрида заставляет почувствовать, что такое боль. Она выворачивает наизнанку свое тело, помещает сердце снаружи и показывает свой изломанный позвоночник так, будто видит это при помощи рентгеновских лучей, или рисует лезвие хирурга, и раз фантазия Фриды ограничивается лишь ею самою, то она проникает лишь вглубь себя. Девушка, которая собиралась заниматься медициной, превратила свои картины в некую форму психологической хирургии.

«Я пишу себя, потому что часто испытываю одиночество, – говорила Фрида, – потому что я тот объект, который мне лучше всего известен».

Уединение инвалидности заставило Фриду рассматривать себя как самостоятельный мир, во многом так же, как прикованные к постели дети видят горы и долины в очертаниях своих конечностей. Даже когда она писала фрукты и цветы, это изображение она пропускала сквозь собственные ощущения.

«Я выгляжу так же, как многие люди и многие предметы», – говорила Фрида, и в ее картинах множество вещей выглядят как она.

«Со времени [несчастного случая], – объясняла она, – я была одержима идеей изображать вещи такими, какими их видят мои глаза, и больше ничего… Раз несчастный случай изменил мой путь, то многое отвратило меня от исполнения желаний, которые остальными людьми расцениваются как нормальные, а для меня нет ничего более нормального, чем писать то, что не может быть исполнено».

Живопись была частью борьбы Фриды Кало за жизнь. Это также было и частью ее самовыражения: в ее искусстве, как и в ее жизни, театрализованное самопредставление было средством осуществления власти над своим миром. Когда она заболевала, выздоравливала, снова заболевала и снова выздоравливала, она каждый раз придумывала, изобретала себя. Она создавала образ человека, который был подвижным, и все неприятности происходили в его воображении, а не наяву.

«Фрида – единственный художник, который сам себя породил», – говорила ее близкая подруга Лола Альварес Браво. Она поясняет, что чувства Фриды умерли во время происшествия. «Постоянно шла борьба между двумя Фридами, между живой и мертвой Фридой. После происшествия произошло новое рождение: обновилась ее любовь к природе, так же как к животным, краскам и фруктам, ко всему прекрасному и позитивному вокруг нее».

Однако Фрида рассматривала перемены, которые произвел в ней несчастный случай, не как возрождение, а как ускоренный процесс изменения возраста. Прошли годы со дня инцидента, когда она написала Алехандро:

Зачем ты столько занимаешься? Какую тайну ты хочешь открыть? Жизнь скоро откроет ее тебе. Я уже все знаю, не читая. Совсем недавно, может быть всего лишь несколько дней тому назад, я была ребенком, который вступил в мир красок, четких и осязаемых форм. Все было таинственно, иногда скрыто, и я подозревала, что все вокруг – это игра для меня. Если бы ты знал, как внезапно ужасное осознание, – это так, будто разряд молнии осветил землю. Теперь я живу на планете боли, прозрачной, как лед; но это так же, как если бы я все постигла в одну секунду. Мои подруги, мои спутницы медленно становились женщинами, я в одно мгновение стала старухой, и сегодня мне все понятно. Я знаю, что дальше нет ничего такого, что я должна была бы увидеть…

То, что Фрида изображает, тот лишенный растительности пейзаж запретных сновидений, который снова и снова появляется в ее автопортретах, – это внешнее выражение внутреннего опустошения. Но она не делится «планетой боли» с многочисленными друзьями и настойчиво скрывает свои страдания от членов семьи:

«Никто в моем доме не верит, что я действительно больна, ведь я никогда не могу об этом даже говорить, потому что мама, стоит ей хоть немного погоревать, тут же заболевает, и мне говорят, что это все из-за меня, что я веду себя неблагоразумно, поэтому я страдаю в одиночку».

На людях Фрида была веселой и сильной. Стараясь, чтобы вокруг нее всегда был народ, она сознательно усиливала присущие ей живость, великодушие и остроумие. Постепенно она становилась известной личностью. Аурора Рейес вспоминает, что после несчастного случая и во время выздоровления «она всегда казалась счастливой, она отдавала свое сердце. Она была невероятно одаренной, и, хотя к ней приходили, чтобы утешить ее, от нее уходили сами утешенными».

«Когда мы приходили к ней, во время ее болезни, – вспоминает Аделина Сендехас, – она баловалась, смеялась, что-то комментировала, подвергала едкой критике, проявляла остроумие и мудрость в рассуждениях. Если она плакала, то никто об этом не знал».

Никто, кроме Алехандро. После несчастного случая карикатуры в ее письмах – это по большей части автопортреты со слезами.

Естественно, роль героической страдалицы уже неотделима от сущности Фриды: маска стала лицом. Думая о себе, она постепенно драматизирует значение своей боли и вместе с этим начинает преувеличивать болезненные факты из своего прошлого, утверждая, например, что провела в больнице Красного Креста не один, а три месяца. Она превращала себя в такого человека, который должен был противостоять всем ударам жизни, мог бы выжить – разумеется, переменившись – на опустошенной планете.

Сила и резко подчеркнутые страдания пропитывают картины Фриды. Когда она показывает себя раненой и плачущей, что является эквивалентом ее моральных и физических ран, она требует, чтобы на нее обратили внимание. Но даже в самых жестоких автопортретах нет ни следа слезливости