Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

изобразила Лиру, потому что он попросил меня, но это так плохо, что просто не понимаю, как он может говорить, что ему это нравится – абсолютно ужасно, – я не послала тебе фотографию, потому что мой отец все еще не сделал всех отпечатков, оттого что он меняет [студию], но это не важно, потому что [портрет] выглядит как картонная аппликация, только одна деталь кажется мне хорошей (некий ангел на заднем плане). Ты скоро это увидишь, отец сфотографировал также Адриану, Алисию [Галант] с вуалью (очень плохо) и ту, которая полагает, что она Рут Куинтанилья, и которая нравится Саласу. Как только отец сделает больше копий, я тебе их пошлю. Я только попросила по одной каждого снимка, но Лира взял их, потому что говорит, что собирается опубликовать их в ревю, которое выйдет в августе (я тебе уже об этом говорила, ведь так?). Это будет названо «Панорама». В первом выпуске среди других Диего Монтенегро (как поэт) и кто знает, сколько еще присоединившихся, не думаю, что получится хорошо.

Я разорвала портрет Риоса (Хесус Риос-и-Вальес. – Примеч. авт.), потому что ты себе не можешь представить, как он мне отвратителен. Флакер (прозвище, которое Фрида дала другу из Койоакана, Октавио Бустаменте. – Примеч. пер.) захотел фон (женщину и деревья), и портрет выглядит как портрет Жанны д’Арк.

Завтра именины Кристины, придут мальчики и дети мистера Кабреры. Они не похожи на него (они очень некрасивые), и они с трудом говорят по-испански, поскольку двенадцать лет провели в США, а в Мексику приехали лишь на каникулы, также придут Галанты, Пиноча (прозвище близкой подруги Фриды, Эсперансы Ордоньес. – Примеч. пер.) и т. д., только Чело Наварро не придет, потому что все еще в постели из-за ребенка, говорят, он очень милый.

Вот все, что происходит в моем доме, но меня все это не интересует.

Завтра будет полтора месяца, как меня загипсовали, и четыре месяца, как я не видела тебя, я хочу, чтобы… жизнь началась и я смогла бы поцеловать тебя. Будет это? Правда, будет?

Твоя сестра

Фрида

Койоакан, 2 августа, 1927

Алекс, начался август – и я могла бы сказать, что жизнь тоже началась, если бы я была уверена, что в конце месяца ты вернешься. Но вчера Бустаменте сказал мне, что ты, возможно, поедешь в Россию, – значит, ты останешься там дольше… Вчера был день ангела Эсперансы, и в моем доме были устроены танцы, пришли мальчики (Салас, Майк Лира, Флакер), моя сестра Матильда и другие мальчики и девочки. Они перенесли меня в моей маленькой коляске в гостиную, и я смотрела, как люди танцуют, и слушала, как люди поют. Ребята были совершенно счастливы (я думаю), и Лира написал стихи для Пиночи, и в столовой три мальчика вели беседу, Мигель Лира цитировал Элиодоро Валье, Лопеса Веларде и разных других. Я думаю, что всем троим нравится Пиноча, и все они остаются хорошими друзьями.

Я, как всегда, плаксива. Хотя меня каждое утро выносят на солнце (4 часа), я не замечаю, чтобы мне становилось лучше, потому что боль такая же сильная, и я очень худая, но, несмотря на это, как я тебе говорила уже в письме, я хочу верить. Если в этом месяце будет достаточно денег и мне сделают рентген, я буду более уверена, но, если нет, я хочу подняться 9 или 10 сентября и тогда узнаю, сделалось ли мне от этого приспособления лучше или все-таки необходимо оперироваться (я боюсь). Но я еще должна долго ждать, пока станет ясно, дал ли абсолютный покой (я могу сказать – мученичество) результат или нет.

Судя по тому, что ты говоришь, Средиземное море изумительно голубое. Увижу ли я это когда-нибудь? Думаю, что нет, потому что я неудачница, и долгое время моим самым великим желанием было желание путешествовать. Единственное, что мне остается, меланхолически читать книги о путешествиях.

Я теперь ничего не читаю – не хочу, – не учу немецкий и вообще не делаю ничего, кроме того, что думаю о тебе. Я должна набраться мудрости.

И в газетах, кроме «Прибытие и отправление пароходов», я читаю только «От редактора» и о том, что происходит в Европе.

Никто все еще ничего не знает о революции в Мексике, сейчас силен только Обрегон, но никто не знает ничего.

Кроме этого, нет ничего интересного. Алекс, хорошо выучил французский? Даже несмотря на то, что нет смысла советовать тебе, занимайся им как можно больше, а?

В каких музеях ты побывал?

Каковы девушки в тех городах, которые ты посетил? А мальчики? На курортах особенно не флиртуй с девушками – они прелестны, как девушки Боттичелли, и с красивыми ногами, только в Мексике их называют «медеи» и «мечес» (пламя), и ты можешь сказать им: Sorita (сеньорита), не хотите ли быть моей novia (невестой)? Но только не во Франции, не в Италии и, разумеется, не в России, где так много peladas communistas (стриженых коммунисток)… Ты не знаешь, с какой радостью я отдала бы всю свою жизнь только за то, чтобы поцеловать тебя.

Думаю, что я заслужила это за все свои страдания, разве нет?

Будет ли это, как ты говоришь, в августе? Да.

Твоя Фрида(Я обожаю тебя.)

15 октября 1927

Мой Алекс, предпоследнее письмо! Все, что я могла бы тебе сказать, – ты знаешь.

Мы всегда должны быть счастливы зимой. И никогда, как теперь. Перед нами жизнь – передо мной, – невозможно рассказать тебе, что это значит.

Похоже на то, что я буду больна [когда ты вернешься], но я ничего больше не знаю. Ночи в Койоакане удивительно прекрасны, и море, символ на моем портрете, олицетворяет мою жизнь.

Ты не забыл меня?

Это было бы несправедливо – как ты думаешь?

Твоя Фрида

Алехандро вернулся в ноябре, он не забыл Фриду. Как он мог бы ее забыть? Даже если целью его путешествия было желание родителей разлучить любящих, все увеличивающаяся боль и тоска в ее письмах не позволяли о ней забыть. Но их отношения уже не были по-прежнему близкими, они постепенно расходились, его затянула университетская жизнь, ее все сильнее привлекало искусство.

Почти все, рассуждающие о несчастном случае с Фридой, говорят, что она была обречена и не умерла лишь потому, что судьбой ей было предначертано выжить, но жить, распятой болью. Фрида сама считала, что страдания – и смерть – неизбежны, и оттого, что каждый из нас несет бремя своей судьбы, мы должны стараться это бремя облегчить.

Позднее она одела картонный скелет в свою одежду и заказала сахарный череп с написанным на его лбу своим именем. Она находила в этом смешное, подобно тому как католики смеются над католицизмом или евреи придумывают еврейские анекдоты, – оттого что