Читать книгу - "Фрида Кало - Хейден Эррера"

скажу почти то же самое, что и в этом письме, чуть более печальное и в то же время чуть менее печальное, потому что тогда уже пройдут три дня и тремя днями будет меньше – и так, мало-помалу, в безмолвных страданиях, день, в который я снова увижу тебя, приблизится – и тогда, да, ты больше никогда не поедешь в Берлин.

Страстная пятница, 22 апреля, 1927

Мой Алекс, Алисия писала мне, но с 28 марта ни она, ни кто другой не получал от тебя известий… Ничто не может сравниться с отчаянием от того, что я целый месяц ничего не знаю о тебе.

Я продолжаю болеть и очень похудела, и доктор по-прежнему считает, что я должна быть в гипсовом корсете еще три или четыре месяца, поскольку тот, который был с выемками, хотя и менее неудобный, чем гипсовый, дал плохой результат, пациенту можно к нему привыкнуть, и гораздо труднее лечить осложнение, чем саму болезнь; в гипсовом корсете я буду ужасно страдать, поскольку его нельзя будет снимать, а для того чтобы надеть его, нужно меня подвесить и ждать таким образом, пока все засохнет, потому что в другом случае он будет абсолютно бесполезным, а подвешивая меня, они собираются как можно лучше выпрямить мой позвоночник, по всему этому ты можешь себе представить, как я буду страдать. СТАРЫЙ доктор говорит, что корсет даст очень хороший результат, если будет хорошо подогнан, но это еще надо посмотреть, а если не получится, пусть все идет к дьяволу. Они собираются все проделать в понедельник, во французской больнице. В этой отвратительной вещи есть одно преимущество: то, что я смогу ходить. Это преимущество имеет и обратную сторону, я не собираюсь в таком виде выходить на улицу, поскольку меня такую наверняка запрячут в сумасшедший дом. В дальнейшем, если от корсета не будет никакой пользы, меня будут оперировать, и операция будет заключаться в том – как говорит доктор, – что, взяв кость из колена, ее поставят в мой espinazo (так Фрида обозначает позвоночник. – Примеч. пер.), но, прежде чем все это случится, я устранюсь с этой планеты… Все идет к тому. Не могу сказать тебе ничего нового; я скучаю. Ай-ай-ай-ай! Одна надежда – увидеть тебя…

Суббота, 4 июня, 1927

Алекс, mi vida (жизнь моя), сегодня получила твое письмо… Я не надеюсь, что ты будешь здесь в июле, ты очарован, влюблен в Кёльнский собор, во все, что ты увидел! Я, с другой стороны, считаю дни до того невообразимого дня, когда ты вернешься… Мне грустно думать, что ты полагаешь, будто увидишь перед собой больную; в понедельник в третий раз собираются поменять всю систему, в этот раз меня оденут так, что все будет зафиксировано, поэтому я не смогу ходить два или три месяца, до тех пор пока позвоночник совершенно не укрепится, я не знаю, нужна ли после этого будет операция, в любом случае я уже тоскую и множество раз думала, что было бы лучше, если бы tia de las muchachas (тетка-смерть) забрала меня отсюда, как ты думаешь? Я никогда ничего не смогу делать с этой мерзкой болезнью, и если это так в 18 лет, я не понимаю, что же будет дальше, я с каждым днем становлюсь все худее, и ты, когда приедешь, увидишь, как ужасно я выгляжу с этим громадным мерзким аппаратом. (Здесь она рисует себя в гипсовом корсете, закрывающем ее торс и плечи. – Примеч. авт.) Впоследствии я стану в тысячу раз хуже, ты только представь, после того как я пролежала месяц (как ты меня оставил), еще два месяца с разными аппаратами и теперь следующие два, лежачей, упакованной в гипсовый футляр, после еще 6 месяцев снова с маленьким аппаратом, таким, чтобы я могла ходить, и с великолепной надеждой на то, что меня прооперируют и я скончаюсь на операции… как медведь. (Здесь она рисует медведя, идущего по дороге к горизонту, – предположительно, она имеет в виду смерть. – Примеч. авт.) Разве этого не достаточно, чтобы довести человека до отчаяния? Возможно, ты скажешь мне, что я пессимист и lagrimilla (плакса), и особенно теперь, когда ты, совершенный оптимист, увидел Эльбу, Рифу, множество картин Кранаха и Дюрера, да еще и Бронзино и соборы, в таком случае я могла бы быть всецело оптимистом и всегда.

Но если ты скоро приедешь, обещаю тебе, буду с каждым днем чувствовать себя все лучше.

Твоя,

не забывай меня

22 июля, 1927, День Магдалены

Мой Алекс… Несмотря на многочисленные страдания, я думаю, что чувствую себя лучше, что могло бы быть и неправдой, но я хочу верить в это, так или иначе, мне лучше, как ты думаешь? Прошли четыре месяца непрерывной боли, день за днем, теперь мне почти стыдно за мое неверие, но никто не может себе представить, как я страдала. Твоя бедная novia! Ты должен был носить меня, как я говорила тебе, когда я была малюткой, в одном из своих карманов, как золотой самородок из поэмы Лопеса Веларде, – но теперь я такая большая! Я с тех пор так выросла!

Слушай, мой Алекс, как, должно быть, прекрасен Лувр, как много интересного я узнаю, когда ты вернешься.

Я разыскала Ниццу в учебнике географии, потому что не могла вспомнить, где она находится (я всегда была немножко brutilla (несведуща, невежественна)), но теперь я никогда этого не забуду – поверь мне.

Алекс, я хочу в чем-то признаться: бывают моменты, когда я думаю, что ты меня забыл, но ведь это неправда, да? Ты не мог бы влюбиться в Джоконду…

Новости в моем доме:

Мати теперь приходит в этот дом. Мир восстановлен. (Все католические дамы (Веладора, бабушка, пианистка и т. д.) закончат из-за этого свои дни антикатоликами.)

Студия моего отца теперь не в «Ла Перла», а в доме 51 на улице Уругвай.

Вне моего дома:

У Чело Наварро маленькая девочка.

Джек Демпси побил в Нью-Йорке Джека Шарки. Великая сенсация!

Революция в Мексике переизбирается, антипереизбирается[3].

В моем сердце:

Только ты.

Интересные кандидаты: Хосе Васконселос (?), Луис Кабрера.

23 июля

Мой Алекс, я только что получила твое письмо… Ты говоришь мне, что поплывешь на корабле в Неаполь, и можно не сомневаться, что ты также поедешь и в Швейцарию, хочу попросить тебя об одолжении, скажи своей тете (Алехандро путешествовал частично в компании с одной из своих теток. – Примеч. пер.), что ты хочешь уехать домой, что ты не можешь оставаться там после августа… ты не можешь представить себе, каково мне каждый день, каждую минуту без тебя…

Кристина все такая же миленькая, но плохо ведет себя со мной и с мамой.

Я