Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

революцию к жизни – большой путь для поэта. У нас есть большие поэты. Был Хлебников, большой экспериментатор, много давший Маяковскому. Революция в самом Хлебникове вызвала такие вещи, как «Ночь в окопах». Преждевременная смерть не дала Хлебникову возможности вырасти вместе с революцией, перейти от исключительных вдохновенных строк, от вдохновенных обломков к большим, для всех понятным вещам.

Существует простота пошлости, простота романса – и существует вторая простота, простота формулы, простота коперниковской системы, простота плана пятилеток, которую понимают все. Путь настоящей поэзии и прозы – путь к этой второй простоте. И Маяковский ее достиг.

III. О ШОЛОХОВЕ

Шолохов не пропустил настоящего.

Вот о большом, простом и пишет Шолохов. Поэтому он у нас любимый писатель.

«Тихий Дон» и «Поднятая целина» вещи всем известные. Эти книги каждым хорошо и сильно прочитаны: они растворены уже среди читателей. Шолохов решает не за своих читателей, а решает вместе с ними. Он отказался в своем искусстве от экзотики, хотя и пишет о казаках.

Когда-то Ленин, выходя с заседания, увидел плакат. На нем было написано «царству рабочих и крестьян не будет конца».

Он удивился тому, как мало понимают люди, сочинившие этот плакат, в революции, как не понимают они, что классовое общество умрет, что в социалистическом обществе не будет крестьянства и не будет рабочих, не будет пролетариата в том виде, в котором он был при капитализме.

Плакат провозглашал неподвижность жизни.

Мы присутствуем при глубочайших изменениях в психологии людей.

Из богдановской и пролеткультовской «системы» понимания людей выходило, что люди навеки приращены к своему хозяйственному бытию.

Мы, современники пятилеток, видим, как меняются люди, как изменяются, например, крестьяне.

У Шолохова «Поднятая целина» – это вещь, наполненная конкретностью. Каждый казак имеет свое лицо, ничего не пропущено, не упрощено.

Вещь об изменении психологии классов некоторые плохие писатели пытались создать на пренебрежении к этой психологии, на пропуске ее.

Просто приехал трактор, повернул, срезал межу.

Столетиями писатели от Сервантеса до Бальзака и Толстого изображали неподвижность крестьянской психологии.

Шолохову удалось показать реального крестьянина-казака во всей его сложности семейных отношений.

Реализм Шолохова – вторая простота, большая простота настоящего социалистического искусства.

IV. О ФОЛЬКЛОРЕ И НОВЫХ ЛИТЕРАТУРНЫХ ЯВЛЕНИЯХ

Рядом с нами живут братские народы; живут таджики с грандиозной стихотворной культурой, уходящей в тысячелетия, живут украинцы, грузины. На Дальнем Востоке живут народы, некоторые из них имеют еще только фольклор, а не литературу. Старые литературы, старые романы создавались в странах, где уже миновали времена фольклора. Они опирались на воспоминания. В нашей стране фольклор не умер. Он здесь, он рядом с нами. Отношение между фольклором и новой литературой еще не решено, но в фольклоре – сила нашей литературы.

Маяковский иногда думал, что надо отказаться от имени. Он написал поэму «150 000 000» и не подписал ее. Он говорил, что сто пятьдесят миллионов – имя автора этой поэмы. На самом деле: наше время, наш труд стали авторскими. У нас подписывают труд бетонщика, труд человека, который складывает кирпич, труд комбайнера.

Наша страна – страна имен и в то же время страна общего и совместного труда. Профессиональный писатель останется, но рождается и новый тип писателя.

Книга Белякова о его полете – настоящая книга, с хорошими образами, с ощущением трудностей и воздуха полета.

С Северного полюса Кренкель пишет телеграммы, которые читаешь с волнением, как вещи художника.

Учитель с Чукотки пишет книгу, хорошую книгу.

Это не означает, что у нас не будет специалистов-писателей, – они, конечно, будут, – но у нас искусство повсюду.

Тематика этой не фольклорной и не профессиональной литературы очень широка.

Это не документальные книги, а книги-документы о непропущенной жизни.

V. О НИКОЛАЕ ОСТРОВСКОМ

В библии существует книга Иова.

Вероятно, это одна из самых старых частей этого древнего и разнохарактерного свода.

Иов был богат, у него было много детей. Судьба у него все отняла.

Наконец горе коснулось кожи Иова: он заболел проказой. Иов спорил с богом, он не верил в справедливость мира.

Это очень древний спор, очень сильное начало пересмотра человечеством старой своей веры.

Иов спорит за себя.

Человечество запомнило Иова, горести его казались предельными.

Но в истории человечества нет горя больше, чем горе Николая Островского. Молодой, сильный, он был парализован. Он не мог глотать пищу, он ослеп. Этот ослепший человек писал книгу, и, для того чтобы буквы ложились в строку, он придумал прорезать в фанерке узкую щель и еле движущимися пальцами вписывал через эту щель слова своего романа на бумагу.

Судьба Островского, его мужество поразили не только нашу страну, но и весь мир.

Мы видим, как вырастает человек; конец романа показывает огромные запасы мужества у этого человека.

27 сентября 1935 года Островский продиктовал для книги «День мира» письмо о том, как он живет.

Островский писал спокойное письмо о солнце и пробуждении во тьме.

В Сочи море, солнце, цветы, всего этого он никогда не видит. Где-то недалеко живет Сталин, он никогда его не увидит.

В письме рассказывалось о том, как приходит к нему архитектор. Островскому строят дачу. Архитектор рассказывает о том, как выглядит море и горы из этой дачи. Люди пишут Островскому о том, как они живут. Приходит к нему сценарист, рассказывает о сценарии картины, которую Островский никогда не увидит. Но в письме не было отчаяния, не было и любования своим горем.

Книга Островского – большая книга с неожиданным героическим концом, который показал, как серьезно и значительно, как внутренне органично все то, о чем в ней рассказывается. Это книга о новом человеке.

Когда он умер, то к нему пришли молодые и шли мимо его гроба долгими сутками.

В почетном карауле стояли писатели, друзья.

Караул сменялся.

В почетный караул становили также и слепые, становились безногие. Они становились, свидетельствуя, что они будут бороться так, как Николай Островский.

Книга Островского – большая книга. Борьба за дрова для города, и борьба с поляками, и борьба с троцкистской оппозицией, описанные в ней, проникнуты одной волей большевика.

Книга и судьба Островского говорят о человеке после Октября. Он стал более индивидуален, чем прежде, но он сильнее может опереться на свое время, у него есть ощущение счастья другого человека, своего согражданина и соплеменника. В этом – корни того оптимизма, который пронизывает трагическую жизнь и книгу Николая Островского.

VI. ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ ПОСЛЕ ОКТЯБРЯ

У Алексея Толстого и у Тынянова есть одна особенность, отличающая их от старых романистов. Старый романист, когда писал об истории, переплетал ее жизнь с жизнью второстепенного героя. Изображалась история великого человека, но она была отделенной от частной жизни.

Я говорил, что Вальтер Скотт вплел в жизнь французского короля историю шотландского стрелка тем, что их гороскопы имеют сходное положение звезд.

Мериме в «Хронике Карла IX» отказался от изображения смысла событий и переходил на изображение весело живущего дворянина с его частной жизнью.

Старый исторический роман опирался на промежутки в истории, наш новый исторический роман кажется, на первый взгляд, лобовым. Мы изображаем основные исторические события. Мы изображаем Пушкина в его основном деле, в писании стихов, пишем биографию стихотворений, а беря тему Петра Первого, пишем биографию сражений и дел.

Может, это объясняется тем, что у нас содержание романа – не борьба отдельного человека с прозой жизни во имя какой-то высшей поэзии. Для нас работающий человек не выключен из жизни. Он живет. У нас отношение к работе такое, какое было раньше только у поэта к стихам. Поэтому мы можем изображать человека не в некоторых «особенных» моментах его жизни, не во время вспышек его гения, а в большой непрерывности. Мы уважаем и прошлое за настоящее.

Наши