Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

долго, говорили о том, что идет война, что она будет жестока, долга и что она втягивает нас. Блок читал вести о войне так, как читал стихи. Он оставался поэтом, лириком, поэтом известным и любимым немногими. Те, кто любил его, не ощущали будущее так, как он, – им казалось, что время не имеет порогов.

Беседу с Блоком во время Октябрьской революции записал Маяковский. Горели костры. Блок говорил о революции и одновременно о том, что сгорел в деревне его дом с большой библиотекой.

Но поэтический голос Блока изменился в революцию. Было написано стихотворение «Скифы». Написал Блок поэму «Двенадцать», самую сильную из всех вещей, когда бы то ни было им созданных.

Прежде Блок ходил по городу, заходил в трактиры, смотрел на людей, оглушающих себя водкой и пивом, смотрел на пьяниц с глазами кроликов. Его прогулки были прогулками по чужому городу. Он – отдельно, город – отдельно. Содержанием стихов был рассказ о том, что город не похож на поэта.

Перед последней поэмой Блок ходил по городу с другим настроением. Дело для него было не в сгоревшем доме.

Дело в городе, ветре, который над ним дует, дело в истории.

Блок жил и перерешал для себя большие вопросы. Он думал о том, что большинство его знакомых стали правыми эсерами, что они ждали полуреволюции и стали контрреволюционерами, как только пришла революция полная. Он думал в своей пьесе «Катилина» о том, что спор Цицерона с Катилиной надо решить в пользу Катилины, что надо пересмотреть все прошлое.

«Двенадцать» – поэма всем известная. Блок никогда не читал ее сам. Он мог ее слушать, но голоса для того, чтобы прочесть то, что сам написал, Блок не имел. Поэма «Двенадцать» оказалась очень большим грузом. Он поднял груз, донес его, но надорвался. Он кончил свою длинную литературную дорогу подъемом. Но это был конец жизни. Блок продолжал писать прозу, думал о будущем, оставался спокойным.

Я видел его еще раз. Это была одна из последних встреч. Кажется, это было первого мая, когда на миноносцах, стоящих у моста Революции, был поднят красный флаг, когда украшенная колонна на Дворцовой площади казалась переломленной. Над городом стояло солнце. Солнце в большом пустом воздухе. Трава была нетоптана.

Блок говорил о Шекспире, о «Короле Лире». Для него главным вопросом был вопрос о культурном наследии. Он работал в театре, говорил с актерами, любил поэзию Маяковского.

Тогда существовали люди, думающие, что новый человек не будет даже думать, что мысль – это несчастье прошлого. Новый человек, – думали они, – должен был просто самотеком «вытечь» из новых условий.

История казалась им книгой лжи и штрафным журналом.

Блок в странном конце «Двенадцати» (он сам удивлялся ему) хотел по-своему выразить то, что история продолжается, что новый человек имеет все богатство ее.

II. О МАЯКОВСКОМ И О ЛЮБВИ

У Маяковского революция не пересекала жизнь. Она дала ему интонацию, широту и окраску голоса. Она пришла для него ожиданно, как восход солнца.

До революции Маяковский проталкивался в литературу. Его одаренность была видна сразу. Газеты говорили о его трагической маске, о могучем голосе, но все время не признавали поступь Маяковского. А он был груб, он наступал. Буржуазные газеты знали, знала кадетская «Речь», во имя чего наступает Маяковский. Они скоро поняли, что к нему неприложим обычный способ обуздывания талантливого человека.

Талантливый человек входил в литературу с протестом. Когда-то к Наполеону вбежала прусская королева.

– Милосердие, император, – сказала она, – милосердие!

– Садитесь, – ответил Наполеон.

В мемуарах он записал: «Я сказал ей „садитесь“ потому, что сидящая женщина не может быть патетична».

Так обращались до революции с молодежью.

Говорили: садитесь, вот вам место в наших журналах, вот вам благосклонная рецензия, будьте как все.

Маяковский прошел жизнь не садясь. Он ощутил историю и во имя ее пересоздал стих.

Я, обсмеянный у сегодняшнего племени,

Как длинный скабрезный анекдот,

Вижу идущего через гору времени,

Которого не видит никто.

Дальше шли стихи «В кровавом венце революций грядет 16‑й год». Он ошибся только на год.

Маяковский вошел в революцию как человек, который ждал ее прихода.

Пушкин в конце жизни занялся исследованием русского стиха, ссылаясь на Тредьяковского, Радищева, Востокова, говорил, что нужно стих приблизить к народному.

Вопросы о реформе стиха подымались в России обычно людьми революционно настроенными. Так говорил об этом Пушкин, который указывал, что реформаторство Радищева в стихе связано с его неуклонной революционностью. Русский стих, которым созданы великие произведения, вырастая, все еще не мог преодолеть наложенных на него когда-то правил, из которых он вырос.

Почувствовал другой стих Блок, но решил новый русский стих Маяковский, решил просто, не думая об этом.

Революция развязала его именно потому, что у нее были свои задачи и лозунги, у нее были слова, которых нельзя было изменять, которые должны были лечь в стих.

Так Маяковский, ставший поэтом революции, пересоздал русское стихосложение. Он писал в РОСТА, он писал рекламы, он писал поэмы, возвращаясь к ним с опытом агитационного стиха.

Не всегда у великого поэта есть великие соседи.

Не всегда теория успевает за практикой в искусстве.

Среди лефовцев – друзей Маяковского – были люди, убежденные, что поэзия в революции отживет, что поэзия умрет. Были пролеткультовцы, которые говорили, что революционному народу не нужно образности, что вообще в искусстве исчезнет вымысел, будет только документ. Были люди, которые упрекали великого поэта революции в том, что он пишет о любви.

Маяковский был поэтом и рассказывал о любви. Рассказывая об этой любви, он оставался революционером.

Это была борьба за будущего человека, который шире, а не уже человека вчерашнего. Борьба за будущее, борьба за мир настоящего и освоение истории – содержание послеоктябрьской литературы.

Маяковский начал работать в революцию, писать для нее.

Города пустели.

Потухли печи, трубы отопления стали холодными.

В московской комнате Маяковского был ледяной мраморный камин, в углу одно окно.

Комната суживалась к окну и действительно была похожа на лодочку.

В этой лодочке плыл Маяковский через бурные годы.

Сугробы стояли в Москве окаменелыми волнами на два аршина над землей.

Валил дым, на полу РОСТА писал Маяковский плакаты, писал стихи о революции, о борьбе с разрухой.

Любовь его большая, долгая. Он представлял любовь с воскрешениями. В его стихах рассказывается о том, как он погибает, уходит из земли, возвращается снова и снова продолжает ту же любовную тему.

Почему Анна Каренина, которая любила одного, а имела сына от другого, почему Анна Каренина, муж которой не такой уж злой, но неприятный, почему умершая под колесами поезда Анна Каренина нужна сейчас народу, который весь хочет попасть в один театр?

Любовная тема вернулась в нашу литературу, стала одной из основных тем, но она вернулась совершенно по-новому.

Люди, которые стояли рядом с Маяковским, думали, что эти темы сняты.

А они возвращаются потому, что человек после революции стал еще больше человеком, расцвел, стал более требовательным. Ему нельзя сказать, что женщина, которая любит, не равна ему по состоянию. Этого вопроса нет, он снят жизнью. Но вопрос любви остался. Жадность к жизни усилилась. Сперва для поэтов только сама революция в целом была темой (так часто песни поются о самой песне), а потом революция стала не только темой искусства, а содержанием и требованием всей его жизни.

Вот этот путь через отрицание к утверждению, через войну к миру, через