Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

головы. Железные, старинные, слишком тяжелые столбы, которые тогда еще не называли фермами, поддерживали посреди улицы электрические фонари, по форме повторяющие керосиновые.

Было утро. Невысокое, довольно плоское небо лежало над Петербургом. С края небо было загнуто розовым.

Утренний булыжник был пестр от теней, деревья – это были, вероятно, остриженные сверху тополя – шумели на углу Надеждинской – она называется теперь именем Маяковского – и Артиллерийского переулка.

– Небо, – сказал Маяковский, – совсем Жуковский.

По небу шли немрачные и невысокие, чуть розовые облака.

V

Маяковский был принципиально понятным писателем, он просто жил простой, незамечательной, самоотверженной жизнью. Он просто ходил в Летний сад пить свой утренний кофе.

Так просто, как ходил в свой Летний сад писать и читать Пушкин.

Маяковский снял напряжение счета с нашего стиха, оформил заново стихотворный ритм, потому что старые размеры мешали ему сказать то, что он хотел сказать.

Он не поверил тому стиху, к которому пришел, он придумал рифму для того, чтобы его стих иначе думался, и как человек, который идет, думая о своем, он прошел дальше, чем другие, он пересоздал стих, дал ему другое дыхание. Маяковский был прост, как новая формула. Многие его не понимали.

Он не боялся друзей, не видел в поэзии соперников, и поэтому люди, которые враждовали с ним, без него стали меньше.

Он много думал о Пастернаке, любил его как поэта. Любил Александра Блока.

Он читал «Незнакомку» любимой женщине и говорил ей, что нет на свете ничего прекраснее стихов.

Блок говорил ему, я это вспоминаю правильно:

– Мы были очень талантливы, но мы не гении, и вы нас (не помню точно слова) отменяете. Я это понимаю, это правильно, но я не могу этому радоваться.

Блок любил Маяковского, хорошо понимал и огорчался только в «Мистерии-буфф» простотою счастья. В «Мистерии-буфф» в раю росла булка.

VI

Маяковский как поэт перешел границу.

Блок предупредил его «Двенадцатью». У Блока тогда был предсмертный лебединый голос.

Вещь была сильнее поэта, она несла его.

Маяковский переводим, и его ощущение мира ново для Запада, ново для Америки. Понимают его образы и понимают не систему стиха только, но необходимость новой системы.

А между тем Маяковский сам стремился узнать многое, принести с Запада; он хотел принести к нам сюжетный стих.

Стихи Маяковского не лиричны даже, это записи, ода о времени и человеке, который проходит через него, изменяясь, служит ему, гордится своей службой и видит наконец свое дело среди дел времени. Маяковский созревает для своих современников.

Я только сейчас полюбил его поздние стихи.

Гордость новой страны, преодоление, ощущение старой России, в которой про народную гордость великороссов первым начал писать по существу Ленин, выражена у Маяковского.

VII

Берлин покрыт асфальтом, как черным льдом. Крыши домов из серого шифера.

Крыши черно-серы, асфальт черно-сальный; в нем отражаются фонари.

Около железнодорожного вокзала еще стояли тогда извозчики.

Поезд несся, раскачиваясь, к океану.

К берегу океана земля ровнеет. Канавы окаймлены рядами деревьев.

Нордерней – остров в Северном море.

Он один из группы островов, которые тянутся прерывистой линией, как сторожевое укрепление перед берегом, отгораживая его от Северного моря.

Остров этот весь состоит из одной дюны. На нем ничего не сеют.

Передняя лобовая стена его одета по откосам камнем.

В тесном ряду стоят отели с музыкой.

Отели совершенно городские, за ними уличка с маленькими магазинами. Здесь продают только ненужное, есть несколько магазинов ювелиров.

Гостиницы такие, как будто стояли они в большом городе и вдруг все исчезло, остался песок и море.

На дюне растут несколько бледно-зеленых ив.

За спиною острова пустынное море и низкий берег материка.

Перед фасадом отеля идут из Атлантического океана высокие, тихие – негремящие – волны.

Дует ветер и обжигает людей бронзой – высоко ценимым в городе загаром.

В море ходят рыбацкие лодки, в море идут пароходы. Уплывать, купаясь в этом море, не надо. Оно уносит.

Мы встретились здесь. Он молодой, как будто бы шестнадцатилетний, веселый.

За нами были отели, которые здесь как везде.

Мы ловили в море крабов, убегали за волною по песку.

Спорили, кто дальше поставит камень.

Океанская волна приходила, взбегала на берег.

Был ветер. Брызги моря на платье высыхали быстро и имели серые соленые края.

Мы пробегали за волной по мосткам для лодок.

Большое море качалось.

Северное океанское солнце грело.

Я носил тогда светлый коверкотовый костюм, и поэтому игра с морем имела характер почти опасный.

Многое было тогда: и неудачи любви, и тоска, и молодость, а память оставила только море и ветер.

Играл с морем Маяковский как мальчик.

VIII

До того помню его московской зимой на Полуэктовом переулке во дворе. В камине синие, тонкие березовые, с корня срезанные и по ошибке мною купленные дрова.

Снега лежали вокруг Москвы. В тяжелую зимовку принимал Маяковский друзей, вместе с ним зимовал рыжий щенок, так и названный – Щен. Это была тяжелая зимовка. Маяковский писал плакаты, стихи, и не считал газетные стихи заменой стиха книги, и никогда не возвещал конца искусству.

IX

Последние годы Маяковский много ездил, он даже время представлял себе в верстах и говорил как-то, что брился столько-то верст и пил чай столько-то верст. Ему надо было объяснить искусство читать собственные свои стихи, оставить его, передать.

Их еще не все и сейчас умеют читать. Не все умеют желать говорить легче и шире, чем они говорят, не у всех есть потребность сказать о том, что они видят.

Предпоследний раз я видел Маяковского спокойным, очень чисто одетым, очень крепким, стриженым, в ботинках с железными пластинками. Он стоял на своей выставке.

Еще раз я его видел в Клубе писателей, в комнате, освещенной прожекторами из углов. Он пришел на совещание РАППа.

Не будем вспоминать о похоронах, о толпе, длинной очереди, о людях, которые шли мимо Маяковского, о черной стене, которая стояла за гробом наклонно.

Комната, в которой жил Маяковский, в которой он умер, досталась ему от Романа Якобсона. В комнате стол, стул, скользкая клеенчатая кушетка, в углу был камин. Комната в одно окно. Это комната человека, которому лично ничего не надо.

Надо было Маяковскому больше обыкновенной дружбы, внимательности. Он протаскивал большие грузы через высокие перевалы – тут нужна помощь.

В истории завода АМО есть такой эпизод. Не было ни жиров, ни мыла, ни хлеба. Мастер пришел к секретарю, и все это ему рассказывает; тот отвечает:

– Я же дать не могу.

– Знаю, – говорит мастер, – но ты хоть узнай, ты посочувствуй.

Это не просьба о жалости, это товарищество.

Маяковский говорил: «Отнесись ко мне».

В поэзии, в поэтическом труде есть чувство принимания на себя ответственности за сегодняшний, вчерашний и будущий день. Поэт воспевает и отстаивает знамя, ему нужны голоса ответа.

В бою за воспетое простреленное знамя, в бою за то, чтобы знамя это было понято, прославлено, вынесено за границы наши, в бою за понимание не хватило у Маяковского счастья.

Читатель, великое искусство требует иногда от тебя напряжения.

О прошлом и настоящем

I. ОБ АЛЕКСАНДРЕ БЛОКЕ НЕСКОЛЬКО СЛОВ

Александр Блок был высок ростом, голубоглаз, светловолос. Он говорил всегда тихим и спокойным голосом. Он читал стихи так, как будто видел их перед собой написанными, но не очень крупно. Читал внимательно, как будто не знал еще содержания следующих строчек, прочитывал, а не читал.

В первые дни войны 1914 года я встретился с Блоком на улице. Мы ходили