Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

сирень, и она убежала, как убегает молоко на плите.

Река сейчас загорожена, но она бежала тогда, и в ней с речною короткой, поспешной волною из Сванетии шли мохнатые от ударов о камни крутолобые толстые бревна.

Это река, по которой не возвращаются, по которой смелый может попытаться проплыть только вниз.

На берегу реки стоит маленький дом, кажется дворец имеретинских царей. Дом этот охвачен большим зданием гимназии, в которой учился Маяковский.

Между большой гимназией и маленьким дворцом растет дерево, огромное, как эпическая поэма. Под таким деревом можно судить народы и собирать войска.

Выше Кутаиси, там, где сближаются горы, там, где в горы сейчас уходит тоннель, втягивая в себя большую часть Риона, для того, чтобы трубами сбросить его далеко за дубовой рощей, стоит плотина. Рядом с ней стоят маленькие цветные дома кутаисских евреев.

В городе балконы висят над рекой, арочки украшают дома, выше на горе лежат развалины с большими, тяжелыми, от великих построек оставшимися капителями, покрытыми густо сплетенным плющом.

Четырехугольный сад вставлен в середину города, а город лежит в пригоршне холмов, покрытых виноградниками.

II

Энциклопедические словари разрешали тогда все вопросы, биографические словари перечисляли биографии так подробно, что обрывались на букве «В». Повседневные вопросы разрешались газетой «Речь».

Она считала себя хранительницей русской культуры, отсюда предлагали бегущему из дому, умирающему Толстому печатать протесты против смертной казни у них – в «Речи».

Здесь определяли добро и зло, красоту, звучность стиха.

Были еще журналы на плохой бумаге, мало занимающиеся стихами и искусством.

Были журналы на хорошей бумаге, квадратные по формату, существовавшие в убыток; были поэты, несколько уважаемые, больше осмеиваемые, мало читаемые, уезжающие путешествовать в долг, знакомые друг с другом.

Были вечерние газеты, двухкопеечные, с фельетонами, со статьями о магии и театре и сведениями о биржевых курсах.

Считалось, что художник должен быть несчастливым.

Несчастье отделяло человека от настоящего, несчастье приближало его к будущему, о признании думали мало, думали о том, чтобы быть услышанными.

Комнаты были дороги, обеды были дороги, но считалось, что надо обедать с супом, с котлетами.

Картины, висящие в музее Александра Третьего, казались нереалистичными, потому что они были написаны недостаточно гладко. В домах висели олеографии, столовые оклеивали коричневыми обоями под дуб, те, кто были богаче, ставили самовары симметрично.

Имя Блока называли рядом с именем Саши Черного. Шебуев издавал журнал «Весну» без гонораров.

У Маяковского было лицо измученного мастерового, впалые щеки, губы опущенные и тонкие, широкие костлявые плечи. С плеч спускалась черная, сделанная из бумажного бархата блуза, разрешающая не носить воротничка.

Пути поэзии были заняты. Символисты пошли на мировую и получили право обедать вместе с остальными в столовых с симметричными самоварами.

Любовь к поэзии считалась признаком молодости.

Считалось, что времени не будет, будет блок благонамеренно думающих людей. Считалось, что моллюск, правильно развиваясь, достиг наконец умения носить воротничок, читать утреннюю газету и думать об ответственном министерстве.

Моллюски были совершенно довольны и дальнейшего движения истории не предполагали.

Крученых носил чиновничью фуражку – он служил где-то учителем рисования. Николай Бурлюк ходил в студенческом сюртуке. Давид Бурлюк единственным глазом смотрел через косо поставленный лорнет. Публика из зала рассматривала с недружелюбной сострадательностью его брюки, оборванные внизу.

Маяковский выступил тогда как лектор.

Я не подберу торжественного слова, чтобы сказать о нем.

Он был тогда отдельный, измученный, трагический, пришедший со стороны, эпатирующий.

Его сперва соглашались принять как человека из народа; для людей из народа была некоторая процентная норма. Голос нужно было оставлять у двери.

Желтая кофта была рабочей блузой художника, подчеркнутая цветом. Это был не красный жилет романтиков и не парчовый галстук.

На выставках висели картины молодежи, картины, о которых не будут писать в газетах. Непроданные картины висели в неоплаченном помещении. Подпиленные табуретки заменяли мебель.

На диспутах об искусстве Корней Чуковский противопоставлял футуристам науку, демократию, Уитмена и себя.

Хлебников, в черном сюртуке, появлялся, шепча.

Пристав, вежливый, наслаждающийся сочувствием аудитории, удалял с заседания Илью Зданевича и художника Ле-Дантю, на щеках которых были нарисованы скромные стрелки.

Маяковский не изменял лица, есть портрет его в цилиндре. Но цилиндр при блузе выглядел вызывающе.

III

Перед Михайловским дворцом стоят маленькие бронзовые львы. На Михайловскую площадь выходил этот дворец – он теперь музей, театр, «Европейская» гостиница, Филармония.

Рядом с Михайловским театром есть еще один дом, в нем подворотня. На втором дворе вход вниз.

Под домом подвал. Стены раскрашены птицами, цветами.

На стенах есть еще венки. В венках имена мертвых. Их не много.

Окна закрыты навсегда. Комнаты эти проветриваются камином.

Это – «Бродячая собака».

Собака, грубошерстная, лохматая, иногда ходит тут же.

Когда подвал был закрыт, собака пережила это. Ее водили гулять по улице, и на улице оказалось, что вовсе она не бродячая, а какая-то особенная, английская, такая породистая, что мы ее породы не знали, но прожить она могла и без нас.

Здесь пили не очень много.

Здесь Карсавина танцевала на зеркале, но билеты были так дороги, что мы этого не видали.

Кроме нас сюда ходили фармацевты, они же меценаты.

Мы сюда приходили в будние дни.

Здесь я читал первый свой доклад, и возражал мне специалист по шумеро-аккадскому языку Шилейко.

Здесь ходил Николай Иванович Кульбин, доктор-футурист.

Здесь тихим голосом говорил Михаил Кузмин. Редко приходил сюда Александр Блок.

После начала войны приказано было не пить вина. Пили кофе и разные сладкие воды.

Маяковского забрали на военную службу, и Максим Горький устроил его в автомобильную школу чертежником.

Имена убитых печатали петитом.

Фармацевты богатели и спрашивали друг друга: кому же невыгодна война?

«Бродячую собаку» закрыли. Фармацевты разбогатели. Они устроили на Марсовом поле «Привал комедиантов» – большое-большое блудилище.

Здесь на стенах были нарисованы лакеи.

Это помещение было залито водой после Февральской революции, когда взрывали на Марсовом поле землю: рыли могилу для жертв революции.

Треснула земля, и вода пришла в подвал из Мойки.

«Привал комедиантов» имел уже сцену. Это был бар.

«Привал комедиантов» был настроен патриотически. Сюда приходил Маяковский редко. Раз он прочитал здесь стихи.

…Вам ли, любящим баб да блюда,

Жизнь отдавать в угоду, —

Я лучше в баре б… буду

Подавать ананасную воду.

Был большой крик, и женщины очень плакали.

IV

В квартире Бриков три комнаты; здесь принимали Маяковского, слушали его стихи.

Я вспоминаю воспоминания.

Я помню любовь Маяковского. Лучшее, что есть в ней, – стихи, и поэт, создавший такие стихи, освобожден от воспоминаний.

Не надо отделять стихи Маяковского про любовь от облика поэта. Таких стихов не было в поэзии раньше. Надо гордиться тем, что существует такая любовь.

Маяковского всегда отмечали, во всех рецензиях отдельно, его всегда отделяли и предлагали жизнь более спокойную, за более спокойные стихи.

Но у Маяковского никогда не было ощущения, что он будет жить в том обществе, в котором он начал жить. План его жизни был рассчитан на то, что это все исчезнет. Среди поэтов безвременья он видел идущего через гору времени…

В Февральскую революцию помню Маяковского мельком. В «Новой жизни» появились первые его газетные стихи, стихи про революцию.

Вероятно, раньше, наверно, раньше мы шли от Бриков. Перед домом на Жуковской, на невысокой конюшне косо стоял вылеп лошадиной