Читать книгу - "Собрание сочинений. Том 4. Быт - Виктор Борисович Шкловский"

четвертого этажа и ногами встал на карниз. Одной рукой держась за трубу, он обхватил испуганную Аникееву. Затем сильным ударом ноги выбил раму в окне соседней комнаты и на глазах притихшей тысячной толпы стал пробираться с Аникеевой по карнизу к выбитому окну. Это заняло несколько минут. Добравшись до окна, гражданин втолкнул в него Аникееву, а потом и сам влез в комнату.

Когда в квартире появились работники 13‑й пожарной команды, гражданин передал спасенную им женщину. Врач, прибывший с каретой «Скорой помощи», констатировал у Аникеевой ожоги тела и отправил ее в больницу.

– Я безмерно обязана своему спасителю, – заявила нашему сотруднику т. Аникеева. – К сожалению, я не могу его даже поблагодарить. Он неизвестен мне до сих пор.

Действительно, передав Аникееву работникам пожарной команды, гражданин незаметно вышел из дома и остался неизвестным. Управление Московской краснознаменной пожарной охраны также хотело бы отметить этот поступок, но не знает, кто этот храбрый и мужественный человек.

Человек этот был найден, потому что он получил ожоги и пришел в амбулаторию. Он оказался студентом рабфака Василием Михайловичем Бурацким.

Когда Бурацкого начали расспрашивать, то он рассказал чисто деловые и технические обстоятельства своего подвига.

Он сказал, что ему двадцать семь лет, он член ВКП(б), родился в станице Луковской, Моздокского района. В детстве много лазил по деревьям и колокольням за птичьими гнездами, а на военной службе занимался физкультурой.

«К пожарам, – сказал т. Бурацкий, – я привык в станице и в Грозном на нефтяных промыслах».

Он рассказывал так, как будто задался целью уменьшить значение своего подвига.

По трубе взбираться было не трудно. Тяжело пришлось мне, когда влезал на карниз. Мешал горячий воздух, вырывавшийся из окна горевшей комнаты. Когда встал на карниз и увидел испуганную, прижавшуюся к стене дома женщину, прежде всего ее успокоил и стал придерживать. Она буквально вцепилась в меня. Я спросил, не остались ли в комнате дети или больные. Получив отрицательный ответ, я стал вместе с ней продвигаться по карнизу к окну соседней комнаты. Одной рукой я держал женщину, а другой держался за кирпичи в стене. Продвигался я лицом к стене, которая, к счастью, оказалась неоштукатуренной. Разбив окно, я спустил женщину в какую-то комнату, а затем сам туда пробрался. Дверь из комнаты оказалась запертой. Несколькими сильными ударами я разбил дверь, и мы попали в коридор. Оттуда мы вышли на балкончик, выходивший во двор, и здесь спустились по пожарной лестнице.

Я спешил на массовку. Считая женщину уже в полной безопасности, я передал ее родным или знакомым, а сам пошел в толпу искать Н. Смирнову, вместе с которой я был в трамвае. Я нашел ее взволнованной. Мы отправились в рабфак, где я переоделся, а оттуда на массовку, которая прошла великолепно.

Никакого тщеславия, никакого желания закрепить свой подвиг, желания, естественного для молодого человека, в рассказе не было.

В этом – глубокое отличие сегодняшнего сознания от психологии жаждущего подвига молодого Толстого.

Таких случаев сейчас много, и как обычное можно отметить, что люди не бегут от награды, но и не ждут ее, не замечают, что они сделали что-то особенное.

Слава рождается без тщеславия.

То, что Толстой называл барьером доблести, сейчас чрезвычайно повысилось. То, что людям неизменно казалось подвигом, сейчас считается молодежью нормальным результатом их жизни, их положения в обществе.

Станция на Северном полюсе вошла в систему жизни.

В старину человек уходил в зрелые годы и в старость, как будто он нырял в воду.

Перед нырком человек забирал воздух – это и называлось запасом юношеских впечатлений.

Старость была страшна.

Рассказывая про Плюшкина, Гоголь писал: «И похоже это на правду? Все похоже на правду, все может статься с человеком».

Сейчас эта фраза совершенно иначе звучит, она кажется мерилом не для падения, как это дано у Гоголя, а для подъема человека вверх.

Мы знаем, что все похоже на правду и все может случиться с человеком.

Знает наше время и случаи необычайных падений, страшной подлости и измены. Но падение, вызывая негодование, вызывает и изумление.

В то же время нас не поражает сейчас многократность человеческих подвигов, то, что человек, только что удачно совершивший рекордный полет, возвращается снова во льды Арктики, чтобы помочь товарищу; что туда же прилетает журналист, который только что был на фронте в Испании.

Тщеславие исчезло оттого, что сам подвиг стал нормальным состоянием лучших людей страны, подготовкой к тем подвигам, которые придется совершать, защищая свою родину и счастливую будущность мира.

Сочтемся славою —

            ведь мы свои же люди, —

Пускай нам

            общим памятником будет

Построенный

      в боях

            социализм.

(В. Маяковский)

Русская женщина – Прасковья Пичугина

Она похожа на молодого инженера из тех, кто уже руководит у нас цехами, но еще сравнительно недавно ушли из вуза.

У нее гладкие белокурые волосы, спокойное лицо.

Она умело одета, так, как одевается культурный человек на любимую работу.

По внешности Пичугина советский городской человек. Дома она занимается математикой, она принята в Промакадемию.

Это советский городской человек с большого завода, очень дорожащий временем, очень точно говорящий.

Прасковья Пичугина начала рассказывать свою жизнь.

В Рязанской губернии, на Оке, стояло большое село.

Жили в этом селе крестьяне и пахали землю. И жить с этой земли они не могли.

Земли было мало. Люди уходили в город, а в городе было мало работы.

Отец Пичугиной работал на Васильевском острове младшим дворником.

Дома в Петербурге высокие, с узкими черными лестницами.

На этих лестницах ступеньки забежные, т. е. идут они не ровно, а на поворотах забегают одна за другую, как на винтовой лестнице.

Младший дворник подымал по такой лестнице вязанки дров. В вязанке было от одной десятой до одной восьмой погонной сажени дров. Прихваченные веревкой, верхние поленницы возвышались над его головой.

Дрова обычно были сырые, потому что приходили они в Петербург на баржах. Вот эту тяжесть и нес на себе дворник по темной лестнице с узкими ступенями.

Выдерживали в Петербурге такую работу люди по несколько лет. Потом они срывали себе сердце и уходили в деревню.

Из деревни приезжал новый человек, а бывший младший дворник старался в это время в деревне как-то прожить около той земли, которая прокормить не могла.

Жили дворники в подвальных помещениях.

Прасковья Пичугина играла на узком дворе.

Дворы были такие узкие, что из них и днем можно было увидать звезду, как со дна колодца.

Когда девочка выходила на двор, то мать ей говорила:

– Тише, а не то домовладелец услышит.

Началась война. Отец Пичугиной был запасным.

На войну тогда собирала людей полиция, и шли защитники отечества бедно одетой толпой, а впереди них шел городовой с книжкой.

Мать Пичугиной была неграмотной. Домовладелец ее быстро выселил из подвала. Поехала она домой. А дома у нее не было. И начала она жить в избе деда.

Жила Пичугина у деда и бабки в доме.

Лошади у них не было и коровы не было.

Пасла Прасковья телку. Надеялись в доме, что вырастет телка и станет жить легче. Только на это и была надежда.

Когда Прасковья подросла, то стала она работать еще тяжелее. О тяжести работы русской женщины рассказывает в поэме «Кому на Руси жить хорошо» крестьянка Матрена Тимофеевна:

Потуги лошадиные

Несли мы, погуляла я,

Как мерин, в бороне.

Ротой, в которой служил отец Прасковьи, командовал